Тайна куриного бога

Глава 11

Вы когда-нибудь обращали внимание на то, как запахи раскрашивают нашу жизнь? Утренний аромат кофе задаёт бодрость на весь день, апельсины всегда пахнут радостью, аромат мандаринок не сильно, но существенно отличается — к радости добавляется яркая нотка праздника. Чеснок всегда пахнет салом, тонким, с прожилками, тающим во рту, и тут же аромат картошки — рассыпчатой, варёной, или жареной на растительном масле. Стоит убрать запахи, и жизнь становится тусклой, из неё пропадает самая главная составляющая счастья — аппетит. Аппетит к еде, аппетит к жизни, аппетит, дающий удовольствие от каждой мелочи. Когда на душе тоска, мелочи вообще перестают замечаться, будто пропадают — потому что перестают пахнуть. Запахи пробуждают память, и вытаскивают на свет божий то, что давно похоронено где-то глубоко в душе. Одни запахи нравятся априори, потому что с ними связано всё, что ассоциируется со счастьем, а другие становятся неприятными именно из-за того, что запускают цепочку негативных воспоминаний.

В старых домах запах детства и наших бабушек, почему-то в подъездах, где живёт много стариков, всегда пахнет сушёным укропом, к которому примешивается ещё много ароматов, дополняя, но не заглушая основную ноту. Жизнь одного человека пахнет новогодней ёлкой, у другого преобладают запахи автомобильного гаража, третий живёт, купаясь в аромате фруктов и цветов. Это хорошо, когда жизнь вкусно пахнет, но про меня так не скажешь. Моя жизнь пахнет похоронами, в ней витает запах увядших цветов, ладана, сгоревшей восковой свечи и могилы — так пахнут похороненные мечты и разбитые надежды. В семьдесят девятом году к запаху похороненных надежд прибавился запах гари.

Стучите — и вам откроется. Порой открываются самые невероятные двери, и помогают люди, о существовании которых ты не подозреваешь. На крыльце старого дома на Горе, я простояла минут двадцать, долго не решалась постучать, но мне нужна была помощь. Прошлое никак не хотело отпускать, и логического объяснения произошедшему не находилось. Адрес гадалки дала Люся, рассказала, как ей помогло гадание, когда она сомневалась в верности Почти Чехова. Антон Павлович тогда немного загулял, но подозрения в измене не подтвердились, и Люся простила мужа.

— Есть ещё Розка, она на кофейной гуще гадает, но баба Вера лучше, ты к ней заходишь, и она насквозь видит, что с тобой происходит. Она карты раскладывает вроде бы, но не смотрит на них, глядит тебе в глаза и говорит. Лёлечка, сходи к ней, не бойся, может, счастья нагадает…

Со счастьем у меня было напутано, сильно напутано.

Войдя в дом, я задохнулась, волна ладана буквально сшибла с ног. Комната затемнённая, плотные шторы на окнах, гадалка в глубине комнаты, под иконами. На столе горят две свечи, выхватывая из полумрака руки и колоду карт.

— Здравствуйте, — сказала я, присаживаясь напротив.

На бабушке Вере было надето два платка: один, ситцевый с мелким цветочным рисунком, повязан поперёк лба, а второй, Павлово-Посадский, косынкой сверху. Казалось бы, ничего не выбивало из образа, но у меня хорошая память на лица, и эту женщину я уже видела.

Как-то в трамвае эта дама зашла в вагон на остановке Малахова. На ней было чёрное кримпленовое платье, перчатки и шляпка. Боже, как она вошла в вагон! Как царица! Окинула пассажиров царственным взглядом, прошествовала к свободному месту и воссела на него — иначе не скажешь — как на трон. Почему я её запомнила? Уверенность в себе, чувство собственного достоинства и какой-то нереальный апломб — это было такое мощное сочетание, что я подумала: даёт же Бог людям силу!

У меня подобного состояния души никогда не было, я всегда старалась занять меньше места, старалась меньше съесть, чтобы кто-то плохого не подумал, старалась быть полезной, чтобы не быть виноватой. Одевалась скромно, хуже, чем могла себе позволить — чтобы никто не позавидовал.

Дама в трамвае была невиноватой априори, она была хозяйкой своей жизни, она имела право на шляпки и перчатки. И совершенно не обращала внимания на мнение окружающих, не говоря уж о том, чтобы к нему прислушиваться. Когда она шла к свободному месту, за ней тянулся шлейф тонкого, тёплого аромата, что-то мускусное, цитрусовое, с ноткой гвоздики. Не сразу поняла, что это духи «Красная Москва». Даже сейчас аромат духов тонкой иглой всверливался в тяжёлый ладанный дух.

— Шляпка вам больше идёт, — ляпнула я в продолжение своих мыслей.

— А то, — засмеялась гадалка, разматывая платки. — Никогда не знаешь, кто придёт. Мне сорок восемь лет, а порой заглянет дама под шестьдесят, и что я ей скажу, если у неё жизненный опыт больше моего? Что мозгов у неё меньше? Нельзя так говорить, так всех клиентов растеряешь. А платочки делают меня такой старенькой-старенькой бабушкой.

— Я вас в трамвае видела, в чёрном платье из кримплена и в шляпке — такой гипюровой — вы были неотразимы. И ещё босоножки — тоже чёрные, на платформе. И жемчужное ожерелье. Я тогда подумала, как оно сверкает на чёрном фоне!

— На чёрном фоне всё белое сверкает, — засмеялась баба Вера, хотя сейчас её назвать «бабой» язык не поворачивался, — чем мрачнее тьма, тем чище жемчуг. У тебя ведь то же самое. Мрак вокруг тебя, а душа чистая, как слеза ребёнка. Плачет душа о том, что не делала. Но, давай по порядку. Сейчас разложу карты и скажу, кто ты, и что с тобой творится.

Она достала колоду карт, я таких раньше не видела: большие, едва умещались в руках, старые, видно, что баба Вера давно ими пользуется.

— Таро, — ответила она на мой невысказанный вопрос. — Самые верные карты, всё расскажут. И в цвет всё, в цвет…

— А если там что-то плохое выпадет? Я как-то боюсь.

— Глупости! Я что, на кликушу похожа? Вообще пришла гадать, а тебя пугать начали, тут же руки в ноги и беги оттуда. Ничего хорошего не скажут. Беда, она, знаешь ли, прилипчива. Не бойся. Раз пришла с вопросами, значит, нужна помощь, потому что сама запуталась, разобраться не можешь в своей жизни. Таро — они беду не кличут, они выявляют проблему и говорят, как её решить или обойти.

Гадалка внимательно посмотрела мне в глаза и достала из колоды одну карту.

— Ой, какая страшная карта! Это смерть? — было жутко, на картинке был изображён человек в чёрном одеянии, стоящий в скорбящей позе.

— Ну, во-первых, не карта, а аркан. А во-вторых это не смерть, хотя в твоём случае очень похоже. Это прошлое никак не отпускает, пятёрка чаш говорит, что жалеешь себя, страдаешь, что и любовь, и счастье у тебя в прошлом. И сейчас, и на будущее тебе жизнь много хорошего приготовила, но пока ты сама не захочешь жить, ничего не будет. — Она достала ещё аркан и нахмурилась. — А вот это уже смерть, но почему она в твоём сердце? Странно. — Руки её двигались быстро-быстро, и скоро перед бабой Верой лежал круг пёстрых картинок, для меня бессмысленных, но она, кажется, читала их, как открытую книгу.

— Смерть вокруг тебя вьётся, но не за тобой приходит. В чём же дело? — Она посмотрела на расклад, потом на меня — глянула так, будто рентгеном просветила. — Знаешь, как-то ко мне пришла девочка, давно, лет пятнадцать назад. Выкладываю первый круг, а там всё. И тебе дом полная чаша, и муж умница и красавец, и детки золотые, и работа любимая. А второй круг выкладываю, всё на ноль перекрывается. А в ногах змея легла, как раз дом закрыла, а рядом дьявол выпал — страх Божий. Я ей так и сказала, мол, нечего говорить, в дом заходила, змея дорогу переползла, поэтому в твоей жизни ничего нет, ни семьи, ни дома, ни работы. Мотаешься, говорю, как перекати поле, имущества всего-то и есть, что сумка с вещами.

— И что?

— И то, что в цвет карты легли. Она проплакалась и говорит, мол, маленькая была, лет десять или меньше, домой из школы возвращалась, а у калитки змея проползла, и девочка потом часа два в дом боялась зайти, ждала, пока родители с работы придут. Не пролеченный детский испуг, своди её к бабке, слей на воске испуг, и жила бы всю жизнь залюбленая и довольная. К чему я это? У тебя похожая ситуация. Ищи в доме, в доме у тебя вещь из могилы. Тебе вреда не причиняет, даже наоборот — оберегает тебя. Но оберег страшный, не от Бога. Всё, уходи. Устала я.

— Баб Вер…

— Вера Александровна, — поправила она.

— Вера Александровна, я не знала, что вам купить, можно я деньгами расплачусь?

— Там положи, сколько не жалко, но так, чтобы я даже не видела, как ты деньги кладёшь. — Она кивнула на маленький журнальный столик со свечами и фиалкой в глиняном горшке.

Открыла сумочку, торопливо достала деньги, начала отсчитывать, но потом просто положила всё, что было в кошельке.

— Спасибо.

— Не за что, — резко ответила гадалка, в голосе слышалась усталость. — Да, ещё что забыла сказать, не хорони себя раньше времени, жизнь тебе сюрприз приготовила, любовь у тебя будет. Случайная встреча в дороге любовь принесёт. — Она достала из пачки «Беломорканала» папиросу, ловкими движениями смяла патрон в гармошку, чиркнув спичкой, прикурила. — Только не проср… гм… не упусти своё счастье. И не вини себя за то, о чём не помнишь. А вещь из могилы найди и убери из дома. С такой защитой завыть в пору. Всё, иди…

Она сидела в облаке табачного дыма, смотрела вроде бы на меня, и как будто сквозь меня, словно я была прозрачной. Потихоньку прикрыв за собой дверь, вышла на улицу и вдохнула полную грудь воздуха. После душной комнаты, пропахшей ладаном и сгоревшим воском, воздух был удивительно свеж, пахло листвой, из-за соседнего забора вверх поднимался дымок, меж досок просачивался одуряющий аромат шашлыка. Пахло так, что в животе заурчало, рот наполнился слюной.

Вышла к Змеиногорскому тракту, медленно направилась к остановке трамвая. Мимо, едва ли не в припрыжку, проскочил парень с букетом роз. Улыбнулась вслед, благодарно вдыхая аромат цветов. Интересно, а розы всегда пахнут счастьем, или это кажется, потому что сегодня я в него поверила?

Впервые никуда не спешила. На работе взяла отгул, особых дел не было. Доехала площади Спартака, вышла и почему-то направилась к ряду бабулек, торговавшей всякой всячиной. В нос ударил аромат жареных семечек, свежего укропа, лежавшего горкой на коробке, остро и терпко пахла герань — белая, красная, розовая.

— Берите цветочки, моли в доме не будет, — старушка подняла горшочек и сунула мне в руки.

— Нет-нет, спасибо, — я вернула горшок и впервые задалась вопросом: а ведь у меня в квартире нет цветов. Совсем. Интересно, почему?

Тут же пенсионер в синей рабочей куртке продавал цветы — большие, белые ромашки, полное ведро. Приценившись, хотела купить, но только открыв кошелёк, вспомнила, что все деньги оставила Вере Александровне.

— Простите, — смутилась, суетливо запихивая кошелёк в сумочку. — Деньги забыла дома, — зачем-то соврала и рассердилась, поняв, что опять чувствую себя виноватой, опять оправдываюсь.

— Ничего, дочка, бывает, — пожилой человек улыбнулся, — возьми так.

— Да вы что, неудобно, — ещё больше смутилась, щёки полыхнули, уши зажгло огнём.

— Неудобно на потолке спать, — отмахнулся пожилой продавец, буквально всучив мне пучок ромашек, — а мужчине всегда удобно подарить цветы красивой девушке.

Домой пришла в приподнятом настроении, хотелось одновременно и смеяться, и плакать. Поставила ромашки в вазу, улыбнулась. Затеяла оладушки. Никита любит оладушки, со сметаной и вареньем. Скоро уже из школы придёт.

Давно не было так хорошо! После визита к Вере Александровне как будто посмотрела на себя со стороны и — что странно — только сейчас поняла, насколько механическим было моё существование. Именно существование, жизнью это вялое ежедневное функционирование организма не назовёшь. Страх, ужас, чувство долга и чувство вины — все мои внутренние составляющие. А радоваться так приятно! И счастье на самом деле не зависит ни от чего, любая мелочь может стать причиной для радости, если человек уже счастлив. Вера Александровна незаметно для меня сняла с сердца груз, мешавший дышать, будто убрала с души камень…

Камень! Господи, у меня этих камней в доме целая коробка! Натаскала с раскопок всякой дряни, не думая, что курганы — это в первую очередь могилы. Она будто знала, ведь так и сказала: ищи в доме вещь из могилы.

Наверное, я никогда в жизни так быстро не делала генеральную уборку! Кажется, хотела вымыть из дома не просто пыль и грязь, а смыть прошлое.

Перетрясла все шкафы, залезла на антресоли, разобрала встроенный в прихожей шкаф и там нашла коробку с камнями. Некоторые мы собирали с сыном — было время, когда его очень интересовали камни. Вот кусочки кварца, вот гранитный камешек — Никитка любил смотреть на него на солнце. Кварц тоже красив, особенно когда на него падает свет. А это что? Боже мой, вот этот кусочек пёстрого полевого шпата я точно нашла в кургане, необработанный камень не представлял научной ценности, но был красив, и я его забрала на память. Кусок яшмы, неправильный обломок, он был найден на раскопках кургана в Большом Толгоёке. А это что? Кварцит, молочно-белый, редкой окраски, коллектор экспедиции Саша Маслов ещё сказал, что найти такой вообще нереально. Минерал очень распространённый, но такого цвета кварцы попадаются редко, а я нашла целую друзу. Но она не из могилы, даже не из кургана, я нашла её на берегу Катуни. С десяток глиняных черепков, их нашла, когда раскапывали землянку. Закопчённые. Находок тогда было так много, что осколки глиняной посуды просто выбрасывали, если на них не было рисунков. Чем думала, когда тащила это всё с собой?

Нет, я конечно, комсомолка, и суеверия — пережиток прошлого, но объяснить с научной точки зрения тот ужас, что преследовал меня, невозможно. Может быть, я сошла с ума? Может быть это я убиваю? Этот вопрос задать себе было очень страшно. Ещё страшнее получить на него ответ. Хотелось заорать, громко, с подвываниями, забиться головой об стену, сорваться в бездну безумия, утонуть в ней, захлебнувшись криком. И никогда, никогда не выплывать… Утреннее счастье улетучилось, прошлое целиком захватило меня и не отпускало.

— Мам? А зачем ты это достала?

— Никитушка! Не слышала, как ты пришёл. Мой руки, будем обедать. А это… ты говорил, что Тамара Викторовна музей организовала, отнесём туда. Думаю, в кабинете истории этим камням самое место.

На следующий день школьный историк рассыпалась в благодарности, я подумала, что это мне её благодарить нужно. Как это не странно, но стало легче.

Баба Вера не ошиблась, её карты снова легли «в цвет»…