Тайна куриного бога

Глава 12

Не бывает абсолютно точных предсказаний. Даже если на тридцать процентов гадалка была права, остальные семьдесят под большим вопросом. Может случится, а может нет. Я не в обиде на бабу Веру за то, что она ошиблась, предсказав много смертей вокруг меня. И всё-таки, как только я убрала из дома найденные на раскопках камни и обломки глиняной посуды, несчастные случаи прекратились. Сероглазый воин, постоянный герой моих снов, тоже пропал. Я скучала о нём, так хотелось хотя бы в грёзах почувствовать его крепкие руки на своих плечах, увидеть горящие страстью и обожанием серые глаза, услышать его голос, пусть даже говорил он не мне, а неведомой Шарле…, но он не приходил.

Получилось убедить себя, что в гибели людей моей вины нет. Ну не могла я столкнуть Вадима и его жену с машины, не могла! Вадим — сильный мужчина, выше меня на две головы, Зоя, тоже крепкая, спортивная девушка. Жена Вадима была ему под стать, высокой и статной.

Муж? Вряд ли Николай покатился по лестнице из-за меня. Он был пьян, но, даже если не брать в расчёт его состояние, то как я могла столкнуть с лестницы бывшего десантника? Он ведь мог сам наступить на тот развязанный шнурок, а я просто подобрала обрывок? Машинально, находясь в состоянии стресса?

Про Нюшку Вокзальную вообще говорить нечего. Её мог закрыть в туалете кто угодно, а что пол под ней провалился, так не удивительно — в ней веса под сто килограммов, ещё и барахло своё с собой таскала везде, даже в туалет! Я-то здесь причём? Я просто шла мимо…

Дети?.. В школе произошёл несчастный случай, и я напрасно себя виню за их смерть. Это даже к лучшему, что мне тогда плохо стало, Никите пришлось вывести меня на улицу. Страшно даже подумать, если бы не головокружение, то мой мальчик мог оказаться там с ними! В огне… Потом долго не могла избавиться от картины: обгоревшее тело сына на носилках… Гнала страшные образы, ругала себя за подобные мысли, старалась забыть, чтобы не накликать беду, но, стоило только представить своего ребёнка в огне, сгорающего заживо — и боль острым ножом вонзалась в сердце, и убивала меня.

В том же, восьмидесятом году, у меня появилась первая седина. И страх потерять ребёнка, который до пожара я хоть как-то контролировала, остался со мной навсегда. Я понимала это, когда запрещала сыну куда-то идти, когда сходила с ума, если его в семь вечера не было дома, когда я не знала, где он и с кем он. Встречала, если задерживался у друзей, или, когда учился во вторую смену. Особенно зимой, когда рано темнеет, когда в пять часов вечера хоть глаз выколи. После работы неслась к школе, и, если семь или восемь уроков, ждала в коридоре. Мне казалось, что опасность подстерегает моего мальчика на каждом шагу: транспорт, трамваи, асоциальные элементы, хулиганы в подворотнях. Господи, да просто гололёд!

— Парню скоро пятнадцать, а ты с ним нянчишься, как с трёхлеткой, — выговаривал мне старший брат. — Вы с Люсей избаловали его, будто не мужика растим, а девку!

Василий много времени проводил с племянником, и я была ему благодарна. Уж вопроса, кому забить пресловутый гвоздь в стену, у нас не возникало. Никита, благодаря постоянному общению с дядей, легко управлялся с любым инструментом, хотя я и не приветствовала этого. Нет, я конечно понимала, что всё это нужно, но умирала каждый раз, когда он попадал молотком по пальцу и едва не теряла сознание, увидев кровь от пореза на его руке.

— Замуж тебе, Олечка, надо, — говорил Почти Чехов, — нельзя на пацана вываливать столько внимания.

Он тоже с удовольствием проводил с Никитой время, старался взять его с собой на рыбалку, в поход, но Никита чаще отказывался.

— Мам, ну представь, дядя Антон поймал карпа. Он такой красивый, смотрит на меня, рот открывает, жабры трепещут, ему плохо на воздухе, ему вода нужна. Я его в реку выпустил, пусть плывёт. А дядя Антон едва не заплакал, сказал, что всех без ухи оставил. А походы… ну будит он меня и тётю Люсю в пять утра, мол, пойдёмте, что покажу. Вылез из спальника, холодно, сыро, комары стаей.

— А что поднял-то? Что там было?

— Ты не поверишь, стоит такой восторженный, мол, след от летающей тарелки! Я сказал, что это инверсионный след сверхзвукового самолёта — он расстроился. Зато, говорит, рассвет красивый. Мам, ну какой рассвет, когда ноги мокрые? Рассветы — они каждый день, как и закаты. Ну краски какие-то, но — разве это интересно? Не понимаю, вот хоть что говорите, не понимаю.

— Просто Антоша у меня романтик, — смеялась Люся. — Думаешь, мне все эти походы нравятся? Но ему нужно. Олечка, ты бы видела, с каким восторгом мой Антон Палыч в поезде в окно смотрит! — она заливисто рассмеялась. — Сколько лет работаем проводниками, а он всё как будто первый раз в поезд сел! То лес удивительный, то белка, то вокзал какой-то там очень уж старинный. Но я его за это и люблю, так восхищаться мелочами — суметь надо! А вот рыба — это святое, рыбу надо сварить, потому что без аромата ухи романтика для него будет неполной. Я терпеть не могу рыбу чистить, но Антоша с таким удовольствием рыбные котлетки уплетает, что смирилась. Смотрю, как он их трескает и умиляюсь, добавки только успеваю подкладывать. Ох, и люблю же его, дурака! Вот прям как первый раз увидела, так с тех пор и люблю, прям до одури!

Она рассказывала о муже и светилась, а я в такие моменты ловила себя на том, что завидую сестре. Но зависть была не к Люсе или её счастью, и, возможно, даже не совсем зависть, а обида на свою судьбу, на её несправедливость. Порой посмотрю, красивый, добрый умный мужчина сдувает пылинки с такой кикиморы, что диву даюсь: что он в ней нашёл? А он смотрит на неё с любовью и других женщин для него на всём белом свете не существует. Взять ту же Люсю — не красавица, толстая, а почти Чехов в восторге, мимо пройти спокойно не может, так и норовит приобнять, или ущипнуть пышный Люсин зад. Люся взвизгнет, огреет его кухонным полотенцем, рассмеётся.

Так и живу, глядя на чужое счастье.

Ну что, что со мной-то не так?

Баба Вера ошиблась, никакого принца я не встретила в восьмидесятом году, но я всё-таки была ей благодарна — она сказала мне то, что я хотела услышать: я не виновата! Не виновата, что вокруг меня умирают люди. Я убедила себя, что несчастные случаи сплошь и рядом, и что я не несу ответственности за все смерти в мире. Просто такое иногда бывает. Но страх не проходил, и страшно, что я не помнила ничего, даже находясь рядом в момент чьей-то смерти. Особенно страшно было после гибели Нюшки Вокзальной, я прошла от Красноармейского проспекта до дома и совершенно не помнила этого.

Но вот когда, глядя на чужую любовь, чувствовала зависть, то всегда винила себя. Одёргивала, убеждала, что судьба у каждого человека своя, но неприятный осадок на душе оставался.

Будто вымазалась в чём-то липком, грязном.

Как не крути, но завидовать подло.