Тайна куриного бога

Глава 14

Я долго сидела на полу, рядом с кроватью Никиты. Он спал, а я боялась отойти от него. Сидела, гладила по волосам, подтягивала сползшее одеяло, слушала его дыхание. Он бормотал во сне, всхлипывал, метался.

— Спи, мама рядом, — тихо говорила я, — всё хорошо, сынок.

Старалась не заснуть, но дрёма то и дело смыкала веки.

Я всё-таки заснула, прямо там, возле кровати сына. Снился он, мой сероглазый спутник, мой друг и защитник, единственный, кому я могла довериться. Единственный, кто не предаст. Мы снова сидели на берегу Катуни, он обнял меня, я положила голову ему на плечо и поняла, что не хочу покидать его. Вот так бы замереть, и чтобы навсегда, чтобы чувствовать его плечи, чтобы его сильные руки обнимали меня, чтобы серые глаза смотрели прямо в душу.

— У предательства нет возраста, — сказал он, — нет времени, нет прощения. Предавший однажды предаст снова. Предателя нельзя прощать, он преступник. Он убивает то, без чего человек не может жить. Тело будет двигаться, говорить, принимать пищу, но после предательства душа человека будет мертва, потому что убили главное — веру.

— А боги могут предать? — неожиданно для себя самой задала вопрос.

— Боги? Нет, боги не могут предать. Как может предать небо, что распростёрлось над нами? Или земля, которая нас родила? Кто мы для богов? Муравьи. И если ты наступишь на муравья, то разве ты предала его? Может, он на тебя молился, но разве ты об этом знаешь? А небо… Небо — оно справедливо. Оно бьёт молнией, оно же даёт солнце. Или прячет его, если сердится, и тогда холод сковывает землю, и мы ступаем по мёрзлой дороге…

Замёрзли ноги, просто заледенели, вытянула их, судорожные иголочки впились в босые ступни, я проснулась. Ухватилась за перила, с трудом встала, и только тогда сообразила, что не дома. Стою в подъезде, босыми ногами на бетонном полу, рядом с дверью, обитой коричневым дерматином, возле квартиры Ларисы. Что я здесь делаю? Где Никита?!

Будто иглой кольнуло сердце, бегом поднялась на свой этаж, дверь открыта, влетела в квартиру и сразу в спальню. Всё в порядке! Никита дома, спит. Посмотрела на часы: время позднее, половина двенадцатого. Всё будет хорошо, успокаивала себя. Всё обязательно будет хорошо! Надо просто сменить обстановку, взять сына и съездить куда-нибудь. На море, например. Давно не были на море. Это пойдёт на пользу и мальчику, и мне.

Спать не хотелось, прошла на кухню, поставила чайник. Чиркнув спичкой, зажгла газ и долго смотрела на голубоватое пламя. Вода в чайнике, закипая, начала шуметь, и я не сразу услышала, что стучат — осторожно, не громко.

Подошла к входной двери, посмотрела в глазок. Соседи снизу, родители Ларисы. Открыла, вопросительно глядя на них, поздороваться не смогла себя заставить.

— Ольга Васильевна, простите что так поздно, у вас просто горел свет, так бы мы никогда не побеспокоили, — виноватой скороговоркой прошептала портниха.

— Что случилось? — с трудом выдавила из себя.

— Лорочка ключи не забрала?

— Нет, я её не видела. — Сунула руку в карман, ключи были там, куда я их положила в школе. Отдала.

— Наш ключ сломался, прямо в замке, мы на дачу вернёмся, а утром Витя сделает. Сейчас стучать не стали, ночь, весь подъезд перебудим. Мы завтра хотели приехать, но за Лорочку переживаю.

— Делать тебе нечего, выпускной, всю ночь бродить будут, потом рассвет на Оби встречать, — проворчал отец Ларисы.

— Простите ещё раз, — извинилась мать. — Но если Лора вернётся, приютите её у себя? Мы к семи утра будем. Передадите ей, чтобы не волновалась? — Я сухо кивнула и закрыла дверь.

Уснула под утро, часа в четыре, в восемь меня разбудил шум. Открыла глаза, прислушалась: грохот, такой, будто что-то большое упало, крики, бабий вой — протяжный, громкий, почти звериный.

Сунув ноги в тапочки, накинула халат, выбежала на площадку, на ходу застёгиваясь, и едва не задохнулась: меня накрыло волной удушливого, сладковатого смрада. Газ!

Спустилась вниз, на площадке толпились соседи. Я остановилась на лестнице, держась за перила, чтобы не упасть и, словно в кинотеатре наблюдала за действиями, никак не принимая участия: эмоции выключились.

Вот поднялась бригада скорой помощи, вот милиционер и двое в штатском — криминалисты; вот участковый просит соседей разойтись по квартирам, сообщает, что пройдёт с опросом; вот рабочий в спецовке с надписью «Горгаз» выскочил на площадку и закричал: «Не курите, только не курите пожалуйста! Дом я уже обесточил, но, если открытый огонь, на воздух взлетим!»; вот вынесли носилки, накрытые простынёй, лица не видно, но рука, свесившаяся за край мне знакома — Лариса, её ноготки, покрашенные ярким, красным лаком и колечко с золотой бабочкой на пальце; вторые носилки… я знала, что там, под белой тканью Саша; вот швея выбежала за врачами, обняла мёртвую дочь и завыла — дико, захлёбываясь рыданиями, причитая.

Соседи расходились. Из разговоров я поняла, что Лариса с Сашей не стали гулять ночью по городу, не пошли вместе со всеми встречать рассвет, улизнули с выпускного, не дождавшись торта. У кровати, в которой они лежали голыми, стояли две пустых бутылки болгарского креплёного вина «Рубин», третья была открыта, стояла на прикроватной тумбочке. Позже, после вскрытия, выяснилось, что Лариса была беременна, маленький срок, четыре недели.

На похороны пришёл весь класс, не было только Никиты.

— Мам, они для меня умерли ещё там, в раздевалке, когда смеялись надо мной. Я адекватный человек и, если бы она сказала мне, что я, к примеру, милый мальчик, но ей нужен кто-то посолиднее, или пошустрее, или ещё как-то, я бы понял. Достаточно было сказать, что она просто не любит меня. Но зачем было поступать так вот, демонстративно подло? Не понимаю.

Я зря волновалась, что смерть одноклассников будет для Никиты вторым ударом. Я больше переживала, чем он. Он просто вычеркнул их из своей жизни, из памяти, из чувств. А я не могла. Я каждый вечер молилась, чтобы мне приснился Арпоксай, спросить у него, что было тогда, там, возле двери, обитой коричневым дерматином?

Ключи от соседской квартиры были у меня в кармане, могла я зайти и включить газ? Или же это случайность? Родители Ларисы проклинали себя, что, сломав ключ, не выломали тут же дверь, но кто же знал?

И я этого не знала. Что это? Случайность? Но случайность — это гибель Вадима и его жены. Случайность — это падение Николая с лестницы. И даже Нюшка Вокзальная — случайность. Но дети, сгоревшие в школе? Тоже случайность? И эти двое, что едва не довели моего сына до самоубийства — и тоже умерли. Что это? Тоже случайность?!

Я убийца или Арпоксай защищает моего сына?

Или, всё-таки, это страшное стечение обстоятельств?

Очень хотелось в это верить, но сомнения не проходили. Я гнала от себя мысли о том, что причастна к смерти Саши и Ларисы, но иногда всплывала в памяти дверь, обитая коричневым дерматином и я, сидящая на ступеньке рядом, и тогда меня бросало в жар.