Тайна куриного бога

Глава 17

На самом деле её звали Лилей. Лилия Онопко попала в одну группу с Никитой после рабфака. Рабочий факультет заканчивали многие, это была гарантия поступления. Ребята, пришедшие с армии, или отработавшие два года на предприятии, получали направление на подготовительное отделение и в течении шести месяцев углубленно проходили программу средней школы. Если успешно сдавали экзамены, тут же зачислялись на первый курс.

Заведовала всем этим «хозяйством» Людмила Зиновьевна Каратаева, строгая, сухая дама. Она была, что называется, человеком на своём месте. На рабфаке учились люди самые разные: парни, прошедшие Афганистан, девочки из неблагополучных семей, после восьмого класса вынужденные пойти работать. Многие закончили вечернюю школу. Были и вполне нормальные, достойные люди, но к ним не относилась Лилия Онопко. Девочка была умна, но запущена. Естественно, все поступившие на рабфак, рвались на престижные специальности: в юристы, в экономисты, в химики или, на худой конец, в историки. Постоянный недобор был на физику и математику — учиться тяжело, специальность не самая престижная, и уж точно не самая денежная. Таких студентов, как Никита, на матфаке было немного, кроме него ещё два человека — девочка из сорок второй школы, и мальчик с Солнечной поляны — они пойдут в науку, остальных ждала работа учителями математики в школе.

Лилия Онопко попала на математический факультет благодаря жёсткому недобору в тот год и доброте Людмилы Зиновьевны.

— Химия точно не для тебя, там конкурс по три человека на место. Ты экзамены слабенько сдаёшь, — сказала она рабфаковке, — сочинение с ошибками написала, мы еле-еле тройку натянули. Иди на математику, по крайней мере с гарантией.

Математика у Лили шла на пять с большим плюсом. Казалось бы, проблем у студентки с учёбой быть не должно, но они были. Девочка своенравная, не управляемая, она могла встать посреди пары и покинуть аудиторию, проигнорировав вопросы преподавателя. Разговаривала грубо, пересыпая речь жаргонными оборотами. Могла открытым текстом послать в известном направлении, совершенно не стесняясь нецензурной брани.

Первый раз я увидела девушку у нас дома. Вошла и закашлялась — в квартире было накурено. Бросила в прихожей сумку и метнулась на кухню. Никита был там, рядом сидела девица с сигаретой в руках, на столе лежали тетради. Я услышала обрывок разговора:

— …в эту группу вводим дискриминант, потом проводим преобразование, и вот что из этого получается, смотри… — Никита что-то быстро написал.

— Не уверена, кажется, это будет не корректно, — ответила девица с сигаретой, — лучше сделаем таким вот образом, — она быстро что-то начеркала в тетради, — надо провести преобразование вот так… и смотри, какая лялька у нас получилась!

— Впервые слышу, как вывод из теории групп называют лялькой, — Никита улыбнулся.

— Но ведь красиво же! — девушка рассмеялась и, затушив сигарету в маслёнке, достала из кармана джинсовки смятую пачку сигарет «Космос», ноготком подцепила ещё одну, прикурила

Я была в шоке, смотрела на гостью, не понимая, что это существо делает рядом с Никитой? Девушка очень живописная, если сказать мягко. Обесцвеченные волосы лёгким пушком покрывали макушку, вдоль сбритых висков висели тонкие, как мышиные хвостики, косички до плеч, перевязанные шерстяными ниточками с множеством узелков. Браслеты из таких же ниток неопрятным пучком завязаны на запястье. На ней джинсовая куртка со множеством булавок — от огромной, с ладонь, до очень маленькой — они украшали весь перед куртки. Юбка по последней моде — джинсы обрезались и вместо штанин пришивался пышный ситцевый подол с кружевами по краю. Колготки на ней были чёрные, капроновые, обувь тоже не выбивалась из композиции — чёрные сапоги-чулки на высокой платформе. Она даже не разулась, так и сидела в сапогах, не обращая внимания на лужицу грязной воды под ними.

— Никита, это что? — строго спросила я.

— Никита, это что? — скривившись, поинтересовалась она, ткнув в мою сторону сигаретой.

— Лилит, это мама. Мама, познакомься, это Лилит, — Никита встал, подошёл к гостье и положил руку на её плечо.

— За булавки не зацепись, оцарапаешь руку, — я понимала, что веду себя грубо, но девушка мне категорически не понравилась.

— Ой, у мальчика пальчик бо-бо, — Лиля рассмеялась. — Да идите вы оба в жопу!

Она вскочила, вылетела из кухни, и мой воспитанный, вежливый мальчик, никогда не сказавший мне грубого слова, побежал за ней, на ходу бросив мне: «Мам, ты что, совсем что ли не в себе?».

Они стали, что называется, не разлей вода, но в гости он её больше не приводил, чаще оставался у неё. Когда первый раз не пришёл ночевать, я думала, что сойду с ума.

— Оленька, ну что ты переживаешь? Парень взрослый, высокий, красивый — понятно, что девки на него вешаются, — успокаивала меня Люся. — Ну житейское же дело!

— Люся, понимаю, что когда-нибудь женится, но не на такой же хабалке? Ты бы видела, где она живёт! Квартира на Второй Строительной улице, в бараке. Две комнаты, в одной родители спят, во второй они все скопом — у неё ещё шесть сестёр. И соседи все как на подбор, кто пьёт, кто сидел. Когда Никита не пришёл ночевать, я с милицией к ним ходила, это был ужас!

— Так пусти к себе, в чём дело? — уговаривала меня сестра. — И сын будет под присмотром, и девочка.

— На этой «девочке» клейма ставить негде, — отвечала я. — Не кончится добром эта дружба. Уже думала, может, в армию его отправить? Такая оторва точно ждать не будет.

— Оля, а может, у них любовь? — настаивала романтичная сестра. Она не знала, чем такая «любовь» заканчивается, я не рассказывала ей о том, что случилось после выпускного.

В Новосибирск, на концерт Янки Дягилевой, они поехали в конце октября. Поехали в субботу вечером, в воскресенье концерт, в понедельник утром должны были вернуться. Но не вернулись. Я не находила себе места, на работе всё валилось из рук.

Ближе к обеду ко мне подошла Нина. Она работала в первом отделе. Тогда на каждом предприятии был так называемый первый отдел. Был он и у нас, фактически, представительство КГБ. Следили за сохранностью документов, за неразглашением государственной тайны, за нравственным обликом студентов и преподавателей, хотя этим больше партком занимался, но первый отдел всегда держал руку на пульсе. У нас начальником первого отдела был старый, жёсткий чекист, Фёдор Иванович. Ходил обычно в штатском, но как-то на празднование дня Победы пришёл в форме, и я ахнула, увидев полковничьи погоны и иконостас орденов на груди. При нём в отделе работали две девочки, тоже со специальным образованием — Нина и Вера.

— Вы, Ольга Васильевна, только не переживайте, — сказала Нина. — Дело в том, что вашего Никиту задержали вчера в Новосибирске. Был вместе с нашими оболтусами, целая команда из Барнаула, около тридцати человек. На квартирнике устроили дебош, оказали сопротивление сотрудником милиции. Часть убежала, но Никита оказался в числе задержанных. Вы не переживайте, Фёдор Иванович уже решает этот вопрос, они с ректором сейчас в крайкоме, уже автобус в Новосибирск отправили, будут здесь, на месте разбираться.

Что я только не пережила, пока ждала сына!

Когда он появился дома, ожидала раскаяния, извинений, но к его счастливому лицу была совершенно не готова. Никита едва не светился.

— Мам, это было круто! — сказал он и вытянул руку в панковском жесте, сжав пальцы в кулак и рожками выставив мизинец и указательный.

Я пыталась поговорить, хотела, чтобы он объяснился, но он не стал разговаривать, он будто закрылся непробиваемой бронёй, и достучаться до него было невозможно. Пожал плечами, прошёл в комнату, включил музыку на всю громкость. Я сидела с больной головой и слушала: «…от большого ума лишь тюрьма да сума… от большой головы лишь канавы да рвы… от красивой души только струпья и вши… от вселенской любви только морды в крови»… *

Не смотря на мои опасения, зимнюю сессию и Никита, и Лилит сдали хорошо, с весенней было хуже, несколько предметов пришлось пересдавать, но всё обошлось. Предстояла поездка в колхоз, в составе студенческого стройотряда.

— Маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки, — говорила Люся.

— Ну спасибо, сестра, успокоила, — сердилась я.

— Всё же нормально, ну понятно, у девочки ветер в голове, родителям на неё наплевать, так ты бы нашла подход. Будь добрее, девчонка никому не нужна, вот и вцепилась в нашего Никитку. Она, конечно, придурошная, но не подлая. Там, глядишь, перебесится — поженятся, дети пойдут, не до выходок будет. Вот, ты всё радовалась, что проблем с переходным возрастом не было! А он просто этот переходный возраст проскочил, а теперь вот прилетело — в довесок. Отыгрывается за все годы спокойной жизни. Говорю тебе, налаживай с девчонкой контакт, пока не увела парня!

Но я не могла заставить себя быть добрее с этой девушкой. Не могла переступить через неприязнь даже ради сына. Или, именно ради сына не могла? Не знаю. Всё чаще болела голова, предчувствие беды не проходило, но заявление Никиты всё равно оказалось для меня громом среди ясного неба.

— Какой поезд? Какая поездка? Какая Чуйская долина? — я впервые кричала на сына.

— Мама, хватит! Хватит нянчиться со мной, как с ребёнком! Я взрослый, и я сам принимаю решения! — Кричал в ответ Никита. — Мы с Лилит поедем во Фрунзе на поезде, оттуда до вписки довезут.

— Что такое вписка? Я не понимаю жаргона твоей Лилит!

— Да успокойся ты. Вписка — это квартира, туда просто приходишь, говоришь кто ты и от кого, и живёшь сколько тебе надо.

— А как же прописка, учёба? В стройотряд надо ехать.

— Мам, ты не понимаешь, это новая жизнь, новое общество, новые люди. А вы тут все серые, все погасшие. Мам, ты просто даже не представляешь, какая там яркая жизнь!

— Никита, давай успокоимся. Ладно, я могу принять твои длинные волосы, я даже не возражаю против твоего внешнего вида, хотя не понимаю, зачем носить такую неопрятную, потрёпанную одежду, но математика! Как ты можешь отказаться от математики?

— Я просто хочу быть свободным. И от математики в том числе, — сказал Никита, будто отрезал. — Мы едем в воскресенье. Билеты уже купили. Мам, да не переживай ты так! Лилит, конечно, совершенно ненормальная, но я её люблю. И всё — больше не слова плохого о ней.

Он прошёл в свою комнату.

— Никита, ты идёшь по плохой дороге, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Это же наркотики, потом тюрьма…

В ответ быстрым речитативом Янки Дягилевой громыхнули колонки: " …если мы успеем, мы продолжим путь по шпалам, ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах»…**