Тайна куриного бога

Глава 33

После визита к Курилову я не спала всю ночь. Готова была взять на себя вину за все преступления мира, лишь бы отвести от сына беду.

На следующий день, позвонив в милицию, попросила позвать Курилова к телефону. Хотела сказать, что это я убила деда Мороза и готова написать заявление о явке с повинной.

Известие о смерти следователя меня не удивило, скорее бы я была удивлена, если бы с ним ничего не случилось. Каждого, кто угрожал моему сыну, забирала смерть. Так было всегда, и так будет.

Нас ещё раз пригласили на беседу, всех, даже Василия, но следователь был другой. Пожилой, дёрганый майор просто отдал нам постановление о прекращении дела за отсутствием улик и быстро выпроводил из кабинета.

Люся с мужем предложили отметить счастливое завершение, но Леночке надо было в больницу, у Василия срочные дела на заводе, а мне просто не хотелось сейчас даже разговаривать. Усталость накатила такая, будто одна разгрузила вагон угля. Я, конечно, могу только подозревать, как себя чувствуют грузчики, но кажется, что сильнее устать невозможно.

Доплелась до дома, кое-как поднялась на третий этаж, не разуваясь, прошла в спальню и прямо в обуви рухнула на кровать. Рядом был он, держал меня за руку и шептал: «Сын должен знать своего отца, должен чувствовать силу рода. Иначе он никогда не станет воином, расскажи ему». «Расскажу, но, Арпоксай, зачем ему быть воином?», — пробормотала я и заснула.

Арпоксай всегда прав, и я рассказала сыну о его настоящем отце — после визита к нотариусу было уже не отвертеться. Через два дня после смерти Курилова Никита попросил меня взять отгул.

— Ничего не понимаю, — сказал он по телефону, — какое-то наследство. Мам, у нас нет родственников в Москве? А в Питере? Ты сходишь со мной к нотариусу?

Принял он нас на Ленинском проспекте, в нотариальной конторе.

— Коллега любезно уступил кабинет, — сказал он, приглашая нас войти. — О, вижу породу! Как будто по одному лекалу делали! — Нотариус посмотрел на Никиту, потом перевёл взгляд на мужчину, пришедшего раньше нас. — Илларион Кириллович Свалов, родной брат покойного. А вы, Никита Николаевич Полетаев, насколько мне известно, внук академика Свалова. Хорошо. Тогда давайте приступим к тому, для чего мы, собственно, здесь и собрались. К чтению завещания.

Мне только в кабинете нотариуса стало понятно, кто подослал в наш дом убийцу. Я плохо слышала нотариуса, в висках стучало, во рту стало сухо, было невыносимо сидеть рядом с этим человеком и чувствовать его ненависть — она была буквально осязаемой. В чувство привёл голос сына.

— Я не знаю, как это правильно сформулировать, но из всего, что вы перечислили, меня интересуют только разработки и патенты на изобретения и, если можно, я бы хотел забрать архив академика Свалова.

Брови Иллариона Свалова взлетели вверх, чашка с чаем, из которой он до этого, оттопырив пальчик, манерно пил чай, выпала из руки.

— Воля ваша, — сказал нотариус. — Вы сейчас должны собственноручно написать отказ от квартиры в Москве, квартиры в Санкт-Петербурге, дачи в Подмосковье, коллекции предметов искусства… не буду второй раз перечислять всё. Мне останется только зафиксировать ясно и недвусмысленно выраженную волю наследника. В соответствии с законодательством Российской федерации все имущественные права переходят к наследнику второй очереди, присутствующему здесь Свалову Иллариону Кирилловичу.

От нотариуса шли пешком, оба молчали. Наконец, Никита не выдержал:

— Каким он был, мой отец?

— Удивительным. Добрым. Смелым. Он любил меня, и более чистой любви я не видела. Он был бы счастлив узнать, что у него такой сын — умный и добрый. Вадим был бы хорошим отцом, и я жалею, что его жизнь оборвалась на следующий день после твоего зачатия.

— Расскажи мне ещё что-нибудь об отце, — попросил сын.

Рассказывая о Вадиме, я лгала и не стыдилась этого. Рассказывала о том, какая у нас с ним была любовь, как он был бы счастлив узнать о сыне, каким бы хорошим отцом был. Я не могла сказать Никите, что его отец был подлецом, обманувшим невинную девушку, изменником, предавшим жену и больного сына. Я говорила о том, как безумно любил меня Вадим. Говорила, и понимала, почему женщины лгут своим детям об отцах-лётчиках или капитанах дальнего плавания. Ребёнок должен гордиться своим отцом. За разговорами не заметила, как дошли до дома.

— Вот и всё. Про твоего отца, настоящего отца, про твоего деда, светлая ему память. И брат твоего деда… красивое имя, но абсолютно незапоминающееся… Ираклий? Ипполит?

— Илларион, мама, — напомнил Никита.

— А почему ты мне не сказал, что хочешь отказаться от наследства… — начала я, но Никита поднял руку ладонью ко мне, будто хотел отстраниться.

— Я предполагал, что у тебя будет другое мнение по этому вопросу — это раз. Второе — не хотел тебя волновать, думал, что не стоит будить давние воспоминания и бередить давнюю боль.

— Что ты, Никита! Это твоё наследство, твои деньги, и как ты ими распорядишься…

— Мам, ну большого ума не надо, чтобы теперь, зная о наследстве, догадаться, кто подослал к нам деда Мороза с пистолетом. Пусть они с этими деньгами там сами как-нибудь разбираются. А мне в этой жизни всего хватает. Ладно, мамуль, я побежал, Леночка заждалась.

Он чмокнул меня в щёку, схватил с вазочки печенье и вышел в коридор.

Проводив сына, долго сидела в кресле, бездумно уставившись в одну точку. Больше нет мальчика, которого надо оберегать. И я ему не нужна. У него есть жена, которая так его любит, что готова отдать за него жизнь. А я?..

Достала из стенки альбом, долго разглядывала фотографии, не замечая, что по щекам текут слёзы. Вот Никита у меня на руках, ему примерно год. Тогда ещё был жив Николай, и это фото он сделал, когда Никита сказал первое слово: «Мама»…

А здесь в детском саду, сыну четыре. Фотографировал Почти Чехов. Новый год, Никита в пёстром костюме Петрушки, на голове острый колпак. Вспомнив, с какой любовью готовила сыну новогодние костюмы, улыбнулась…

Никиткины именины. Ему восемь. Задувает свечи. Торт пекли с вечера, вместе с Люсей. Свечи привёз Василий из командировки в Болгарию. Даже на чёрно-белом фото видно, насколько яркие глаза у Никиты, просто светятся. Такие же яркие, как у его отца…

А вот здесь школьная линейка. Никита с лентой выпускника на сцене актового зала, получает золотую медаль из рук директора школы…

Замерла, разглядывая фотографии со свадьбы. Никита и Лена поженились седьмого марта. Восьмого второй день гуляли у нас. И ведь не забыл поздравить, хотя у самого праздник…

Таланта к рисованию у Никиты никогда не было, но я хранила его каракули и всегда улыбалась, рассматривая их. Захотелось ещё раз взглянуть. Принесла стул к шкафу, полезла на антресоли и уже вытянула коробку, как она выскользнула из рук. Пошатнувшись, ухватилась за дверцу шкафа. Осторожно слезла, присела рядом с горкой бумаг, начала собирать. Окончательно добила Никиткину поделку, то злополучное панно, которое он сделал мне на восьмое марта много лет назад. Жалко… Собрала обломки и замерла: с одного из камней отпала приклеенная бусина, она была синей, как сейчас помню. Камень раскрашен в красный цвет, на нём были нарисованы лепестки, тоже синие, зубчатые. Краска облупилась, и от того василька давно ничего не осталось, кроме бусины. Теперь на этом месте неровное отверстие…

Боже мой! Будто гром среди ясного неба в голове прозвучали слова гадалки: «Вещь мёртвого человека»… А ведь Вадим мне тогда соврал, этот камень я много раз видела — на шее у Арпоксая. Это его камень!

Подобрала с пола папку со статьями, пролистала её. Реконструкция кричащей мумии, фото Арпоксая. Как его звали на самом деле? Каким он был? Наверное, не таким, каким я его себе придумала. Всю жизнь прожила с выдуманным мужчиной, и не заметила, как эта самая жизнь пролетела мимо.

Вставая, опёрлась на табуретку, левая рука плохо слушалась, будто онемела. Неприятно зажгло пищевод. Изжога? «Надо выпить соды», — подумала я, но не пошла на кухню. Вышла на улицу, дома было душно, не хватало воздуха.

Как хорошо на улице! Тополиный пух укутывает деревья, летит белыми хлопьями, покрывалом ложится на асфальт. Присела на скамейку, наблюдая, как балуются подростки. Они поджигали тополиный пух и молча смотрели, как он мгновенно сгорает.

Человеческая жизнь такая же. Пшик — и нет её. Так же сгорает — мгновенно, без остатка. Сколько бы не жил человек, умирая, он вспомнит свою жизнь как миг. Как мгновенье, которое промелькнуло так быстро, что не успел заметить, как оказался на смертном одре. Пусть даже человеку сто лет, всё равно жизнь покажется мгновеньем — и вся без остатка в это мгновенье войдёт.

Моя жизнь такая же, пшик — и вся выгорела. Мне пятьдесят четыре года, а в жизни только и было хорошего — Никита и… И Арпоксай?

Каким будет мой последний миг?

Может быть таким: я трясусь в кузове, рядом вскакивает жена Вадима, показывая рукой на очередную зверушку; машину заносит, Вадим встаёт, обнимает супругу, уговаривает присесть; во мне будто разжимается пружина, я толкаю их, на повороте, они падают вниз, я тоже; чудом успеваю вцепиться в доску борта…

Или, таким: Николай, пьяный, ударяет меня; я падаю, хватаю шнурок, свисающий с его ботинка, другой рукой толкаю едва стоящего на ногах мужа и спокойно смотрю, как он кубарем катится по лестнице…

Миг… Бреду домой мимо уличных туалетов. Крик. Открываю и вижу Нюшку Вокзальную. Она провалилась, просит помощи; я закрыла дверь, навесила замок и повернула ключ. Тот самый, который потом выбросила в тёмную воду Барнаулки…

Мгновенье… Мальчишки пробегают мимо, в школьный туалет. Иду следом, в руках банка с ацетоном. Бросаю банку рядом со швабрами и половыми тряпками, поджигаю спичку и выхожу, закрыв за собой дверь. Бледная, прижимаюсь к стене. Подходит Никита. Надо увести сына, нельзя, чтобы он слышал крики умирающих…

Какой-то штрих, сотая доля мига… Коричневая дверь, дерматин такой знакомый… Ах да, Лора. Лариса и Саша. У меня ключи, оставленные соседкой. Захожу. Парень с девушкой спят, на тумбочке початая бутылка вина. Закрываю форточку. Прохожу на кухню. Открываю газ. Все четыре вентиля выкручиваю до самого конца. Потом долго сижу на ступеньке у двери, слушая — проснутся или нет? Не проснулись…

Воспоминание как вспышка: иду за Лилит, но она оборачивается, и я понимаю, что ошиблась. Сажусь на рельсы, в голове одна мысль — надо успеть на поезд. Никита без неё не найдёт ту злосчастную квартиру во Фрунзе… Ненависть выжигает душу…

Дед Мороз. Убийца, нанятый Илларионом… Люся и Леночка заносят в зал пельмени и блюда с салатами, пропускаю их и, прикрыв двери, в щёлочку вижу, как убийца достаёт пистолет и деловито прикручивает к нему глушитель, потом прячет в складках плюшевой шубы. Выхожу, будто что-то забыла на кухне. Вижу, как Арпоксай… или я сама?.. молниеносным движением наносит удар. Убийца падает, успев выхватить пистолет…

Может быть, мой последний миг будет таким?

Я убийца? Не знаю.

Или же Арпоксай действительно оберегает меня сквозь время?

Пусть он выдуман, пусть его не существует, но он единственный, с кем мне хотелось бы жить. И с кем мне было бы не страшно умереть.

Подняла руку, посмотрела сквозь отверстие в курином боге на солнце. Если правда то, что говорят, если правда, что это отверстие в камне — дверь в которую боги смотрят на наш мир, то пусть они откроют эту дверь для меня!

Я увидела Арпоксая. Он стоял по ту сторону куриного бога, так же, сквозь камень, глядя на меня. Я видела его так отчётливо, так ярко, будто стояла рядом.

— Может быть, я всё себе выдумал, — говорил он. — Я тебя выдумал, и тебя на самом деле никогда не было. Я вижу тебя во сне, ты говоришь со мной наяву, но тебя нет рядом. А я так хочу обнять тебя, Шарла! Каким счастьем была твоя любовь! — Он поднял голову к небу и громко, во всю мощь лёгких, закричал: — Шарла!!! — и упал, с лицом, застывшим в гримасе крика.

Рванулась к нему, замерла, чувствуя на плечах его сильные руки. Обвила его, как слабый, тонкий вьюн обвивает ствол крепкого дерева, слилась с ним, растворилась в нём, перестала думать и дышать…

Пальцы разжались, куриный бог выпал из неподвижной руки и покатился по асфальту. Вокруг собралась толпа, кто-то вызвал скорую, кто-то сказал, что скорая уже не нужна, но мне было всё равно, я сидела на спине белого в рыжую крапину коня, рядом со своим мужчиной, мы неслись по степи…

В мир богов?..

В никуда?..