Тайна куриного бога

Глава 13

Бывают ли подлыми дети? Я впервые задалась этим вопросом, когда Никитка учился в четвёртом классе. Тогда в школе организовали живой уголок, и детей с трудом отгоняли от клеток с животными, дай им волю, так и на уроки бы не пошли!

Ухаживали по очереди, у каждого класса были свои дни, когда наступала очередь нашего класса, я собирала капустные листья для черепашки и кролика, орешки для бельчонка, для рыбок и птиц — в клетке жили волнистые попугайчики — покупала корм. Животных немного, черепашка, бельчонок в клетке с колесом, хомячки — куда же без них? — и крольчонок. Крольчонка назвали Ушастиком, он был всеобщим любимцем, самым большим счастьем было подержать его в руках и погладить. Это можно было делать только в присутствии учителя биологии, без него вообще в живой уголок заходить никому не разрешалось.

Так получилось, что я, будучи в отпуске, зашла за Никитой в школу. Он и ещё несколько одноклассников после уроков были в кабинете, который директор школы выделил специально для уголка живой природы. Учитель — Александр Владимирович — разрешил детям поиграть с Ушастиком. Крольчонка гладили, передавали друг другу, пища от восторга. Я вошла в кабинет, когда крольчонок был у Никиты. Пожалела, что не умею фотографировать, такой восторг был написан на лице сына, такая любовь, такое счастье!

Он аккуратно погладил крольчонка и осторожно передал девочке. Девочка эта была новенькой, в классе появилась с месяц назад, я даже не знала, как её зовут. Она взяла крольчонка, обвела одноклассников высокомерным взглядом и… с размаха бросила зверька на бетонный пол. Она не уронила, она сделала это специально и глаза у десятилетнего ребёнка были счастливыми в тот момент. Я это видела, я смотрела ей прямо в глаза.

Сгребла Никиту, вывела из школы и долго успокаивала. Он рыдал так горько, что моё сердце разрывалось от боли. С трудом удалось успокоить, убедив, что кролика вылечат, что девочка нечаянно уронила его, что это несчастный случай. Не заметили за переживаниями, как дошли до дома.

Никита заснул, хотя обычно днём он не спит, большой уже, но горе и слёзы сыграли свою роль. Я позвонила Люсе — благо, она была на выходных между рейсами — чтобы та пришла, посидела с Никитой. Страшно было оставлять его одного после пережитого потрясения. Сама же побежала в зоомагазин, и всю дорогу молилась, чтобы там были кролики.

Не было.

Выручил Почти Чехов, отвёз меня к знакомому, который, проживая в частном доме, держал кролей. Выбрав похожего крольчонка, я не торговалась, даже напротив, заплатила в два раза больше. Когда приехала в школу, в кабинете живой природы находились ещё трое родителей — две мамы и папа Никитиных одноклассников — все с кроликами, но на Ушастика был похож только тот, которого купила я. Его и посадили в пустую клетку.

Историю замяли, детей успокоили, сказав, что крольчонок выжил, только немного ушибся, но та девочка больше не появилась в классе, её перевели в другую школу.

Прошло столько лет, а я всё ещё не могу забыть глаза десятилетней паршивки, сознательно убившей живое существо. Не понимаю, зачем? Как вообще такое возможно? Что это? Моральное уродство? Какая-то патология? Или, всё же, воспитание и пример родителей? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос, но почему-то кажется, что садистами не становятся, садистами рождаются.

Жизнь шла своим чередом, одни события уступали место другим, на первый план выходили новые переживания, вытесняя старые, и я как-то забыла о том случае. Вспомнила только когда Никита влюбился.

Обычно он больше внимания уделял книгам, чем девочкам, и, признаюсь, меня это устраивало. Ну какая любовь может быть у подростка? Гормоны, пубертатный период — этим всё сказано.

Как-то спокойно прошли следующие три года: сын, дом, работа. Сын радовал, шёл на золотую медаль, и вопросов с выбором профессии не возникало — математика, и только математика. На олимпиадах побеждал, как по краю, так и на общесоюзных. Никиту приглашали в математическую школу при Новосибирской академии наук, были бы рады увидеть его в МГУ, но я не хотела отпускать сына так далеко, одного. Тем более, что в Алтайском университете одна из сильнейших кафедр математики в Союзе.

Никита не сильно общительный мальчик, но друг у него был. Я подозревала, что главной причиной дружбы была возможность списывать контрольные по математике и физике, но не вмешивалась.

— Мам, ну мне что, сложно решить ему контрольную или самостоятельную? Мне на два варианта десять минут времени нужно, программа для меня примитивная, ты сама это знаешь. А Сашка мне сочинения пишет, ты же знаешь, что я люблю читать, но писать, а тем более, сочинять что-то — совсем не моё.

Позже к ним присоединилась Лариса, девочка яркая, эффектная, и тогда-то я вспомнила другую девочку, ту — с крольчонком, возможно, потому, что обе были блондинками с яркими голубыми глазами. Долго присматривалась к Лоре — так она преставилась — но кроме внешности не находила никакого сходства. Девочка была общительной, смешливой, но вежливой, воспитанной. Однако сердце матери не обманешь, уже тогда предчувствовала беду, хотя ничего, казалось бы, не предвещало.

Лариса с родителями переехали в наш дом летом. Отец слесарил в автосервисе, хорошо зарабатывал, мать работала швеёй и брала заказы на дом. Девочка ни в чём не знала отказа, была хорошо одета, украшения золотые, не сильно дорогие, но всё же…

Я видела у неё гарнитур: серьги-бабочки и колечко — тоже бабочка на золотом ободке. Кольцо стоило девяносто шесть рублей, на эти деньги можно было месяц жить семье из трёх человек. Сапожки ей купили чехословацкие, красные. Тоже не дешёвые, я себе такие не могла позволить. Смотрела на них в магазине, красивые, красные, на крепкой белой подошве, с подкладом из густого натурального меха. Но — семьдесят два рубля! Это больше половины моей зарплаты! А девочка только фыркнула, когда увидела обновку: «Я австрийские хотела! Надоело уже ваше „Цебо“!»

Часто видела, как в школе она наслаждается завистливыми взглядами одноклассниц. Немудрено, когда мама — портниха, и мода для Лоры не была пустым звуком. Я иногда бывала у них, заказывала пару раз платья, потом блузку, и не была разочарована. Сразу обратила внимание на то, что девочка тоже прекрасно шьёт, вяжет, причём одинаково хорошо как спицами, так и на вязальной машине.

В сентябре Никита с Ларисой в школу пошли вместе, он нёс два портфеля в одной руке, другой размахивал, что-то рассказывая новой знакомой. Лариса смеялась, иногда прикасаясь ладонью к плечу Никиты. Я стояла у окна и смотрела им вслед, пока дети не скрылись за углом недавно построенного дома. Выпускной класс, и романтическое увлечение сейчас совсем не кстати, но вряд ли что-то серьёзное, думалось мне тогда. Или, я себя уговаривала?

Парень, конечно, уже взрослый, скоро семнадцать, но пока влюблённостей не было, от разбитого сердца тоже Бог миловал, может, зря себя накручиваю? И вдруг перед глазами, как на экране, всплыла та девочка из четвёртого класса, с крольчонком в руках. Я снова увидела радостное превосходство и смакование чужих мучений на её лице. Когда это случилось шесть лет назад, я не понимала, что двигало ребёнком, но сегодня стало ясно, как никогда: это было ощущение абсолютной власти над другим существом.

Я ругала себя, старалась не думать о плохом, чтобы не накликать, но материнское сердце не обманешь, оно сжималось в предчувствии беды. И снова стал сниться Арпоксай — мой незримый спутник, мой сероглазый воин. Я увидела его в ту же ночь, первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Приснилось, будто бы мы сидим на берегу Катуни, в том самом месте, где погибли Вадим и Зоя. Дороги нет, вообще никакого намёка на цивилизацию, просто склон горы, небольшое плато и Катунь, такая, какой я её не видела никогда в наше время — бушующая, стремительная, полноводная. Было ощущение глубины и невероятной мощи.

Арпоксай сидел рядом, смотрел на воду, а я смотрела на него, любовалась. Он был красив той сильной, зрелой мужской красотой, которая сейчас так редко встречается. Гордый профиль, тонкий, с лёгкой горбинкой нос, красивые губы, в меру полные. Там, во сне, мне очень хотелось прижаться к нему, ощутить вкус его губ, раствориться в нём, и Арпоксай это почувствовал. Он обнял меня за плечи, прижал к себе и тихо сказал:

— Ты знаешь, какое самое страшное преступление может совершить человек? — Я покачала головой. — Нет? Тогда слушай: самое страшное преступление — это обман доверившегося. Мир велик и враждебен человеку, а людей так мало на земле. Вот поэтому в степи, в горах, в лесу, если ты встретил путника, ты должен разделить с ним всё — еду, кров, воду, и показать ему правильную дорогу. И ты должен вести себя так, чтобы человек, который тебе доверился, знал, что ты не обманешь, не убьёшь его, не ограбишь.

— А ты убивал?

— Убивал, — спокойно ответил Арпоксай, — в честном бою, в честном поединке. Ещё защищаясь, когда нападали. Но никогда не предал тех, кто мне доверился.

Просыпалась после таких снов с чувством защищённости, казалось, что всё будет в порядке, что я не одна, и пусть этот человек мне снится, пусть его нет на самом деле и никогда не существовало, но уверенность в том, что всё будет в хорошо, не пропадала. До вечера.

Вечером приходил Саша, они с Никитой запирались в его комнате, и я, невольно слыша обрывки разговоров, забывала сны и начинала переживать. Никита говорил только о Ларисе, делился по секрету своими чувствами. Случилось то, чего я боялась — он влюбился. Убеждала себя, что все через это проходят, и первая любовь чаще тоже проходит, но, вспоминая свою первую любовь — отца Никиты — холодела. Казалось, что моему мальчику предстоит что-то подобное. Пыталась поговорить с сыном, но он замкнулся, уходил от разговора, не делился со мной своими переживаниями. Признаюсь, я порой завидовала Саше — другу он рассказывал всё.

Беда случилась на выпускном вечере. Сначала было торжественное вручение аттестатов в актовом зале. Пришли всей семьёй: я, Василий, Люся с Антоном Павловичем.

Директор — сухопарая дама в очках — прочла с листа напутственные пожелания, потом, будто переключившись, всплакнула и растроганно произнесла:

— А сейчас поприветствуем наших медалистов, а их у нас в этом году двое: Никита Полетаев и Аня Кулакова. Попрошу подняться на сцену!

Никите вручили золотую медаль, которую он принял без особого восторга, как должное. Вторая выпускница, девочка из параллельного класса — получив награду, не смогла сдержать эмоции, сначала пронзительно завизжала, потом расплакалась.

Мы поздравляли Никиту, когда подошла мать Ларисы:

— Лорочку не видели? — Спросила она.

— Она в класс пошла, — ответил Никита. — Тёть Валь, не беспокойтесь, я её позову. — Никита кивнул и быстрым шагом вышел из актового зала.

— Ольга Васильевна, — обратилась ко мне соседка, — Лора ключи не взяла, передадите ей? Мы с отцом на дачу едем, там сегодня по графику воду дают, полить нужно. Скажите ей, если сегодня вернёмся, то очень поздно.

— Хорошо, — я машинально сунула ключи в карман и вернулась к разговору с родственниками. Люся с мужем и Василий на праздничный вечер не остались, у Василия дела, а Люсе с почти Чеховым ночью в рейс.

За праздничной суетой: родители накрывали столы, кто-то съездил в кондитерскую за тортами, кто-то надувал шарики, следили, чтобы дети не принесли спиртного — дел много, и я как-то не сразу заметила, что Никиты нет на выпускном вечере.

Время уже было к семи, когда нехорошее предчувствие скрутило душу. Директор школы просила меня выступить перед учениками, рассказать об университете, наставить на путь и мотивировать на поступление в высшие учебные заведения, но я, скомкано попрощалась и, сославшись на плохое самочувствие, ушла.

Бежала домой, уговаривая себя, что всё в порядке, что Никита просто где-то уединился с Лорой, что я накручиваю себя, но это не помогало. Беспокойство нарастало, состояние было такое, что хотелось заорать — вот прямо здесь, посреди улицы.

На третий этаж взлетела испуганной птицей, долго не могла попасть ключом в замочную скважину, пока не сообразила, что дверь открыта. Похолодев вбежала в прихожую и остолбенела: на потолочном крюке вместо люстры висела петля, под ней опрокинутая табуретка…

— Никита… — мне показалось, что кричу, но голос пропал, с пересохших губ не сорвалось ни звука.

Едва передвигаясь на ватных ногах, прошла в спальню — смятая постель, мокрая подушка, на полу пустые упаковки от таблеток…

Господи, господи, господи, да где же Никита?!

Словно ответ на мои молитвы, послышался звук текущей воды, я метнулась в ванную комнату, рванула дверь и обомлела: на краю ванной лежало лезвие, рядом, на полочке початая бутылка водки, и Никита…

Живой!

Он согнулся над унитазом, его полоскало.

— Никитушка, сынок! — я опустилась рядом, обняла его за плечи, сдёрнув со змеевика полотенце, вытерла ему лицо. — Никита… зачем?

— Мама… — он уткнулся мне в плечо и прошептал: — Мама, оказывается убить себя так трудно. Я только сейчас понял, как хочу жить. Мам, не нашёл Лору в классе, спустился в раздевалку, а там Сашка с Лорой… Они целовались. Они меня не видели… Лора сказала, что я лопух и я ей надоел, а Сашка уговаривал ещё немного потерпеть — до поступления в университет. Мол, экзамены надо сдать, и что ты у меня там работаешь, поможешь. Мам, разве так друзья поступают?

Что я ему могла ответить? Что этот мир вообще не предназначен для чистых душ? Что в человеке порой прячется такая грязь, рядом с которой помои кажутся святой водой? Любые слова сейчас будут фальшивыми, такими же фальшивыми, как его мнимый меркантильный друг и лицемерная, бессердечная подруга. Я ничего не сказала, а перед глазами стояла та, давняя, девчонка с кроликом: высокомерие в глазах, взмах — и беззащитное существо летит на бетонный пол…