Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Оборона

В результате зимней кампании 1943 года наши войска, начав наступление от Воронежа, продвинулись на запад более чем на 200 километров. Противник понес огромные потери, хотя ему удалось остановить наступление и вернуть города Белгород и Харьков.

Наши войска закрепились на фронте Поныри, Дмитровск-Орловский, Севск, Рыльск, Угроеды, Белгород. Образовался так называемый Курский выступ, в дальнейшем получивший название Курская дуга. Отсюда наши войска могли нанести удар во фланг и тыл северной (Орел—Брянск) и южной (Белгород—Харьков) группировкам врага.

С другой стороны, немцы, сосредоточив достаточно сил, могли окружить наши войска западнее Курска, захватить Курск и Воронеж и наступать в сторону Москвы, между Москвой и Горьким встретиться с войсками, наступающими из района Ленинграда, и окружить Москву.

В течение нескольких месяцев обе стороны готовились к предстоящему сражению.

Престиж немецкого командования был подорван поражениями под Москвой в 1941 году и Сталинградом в 1942 году.

В этих сражениях немецкая армия понесла трудновосполнимые потери. Стремясь как-то исправить положение, немцы провели тотальную мобилизацию, что позволило создать несколько новых танковых и пехотных дивизий.

Большую надежду они возлагали на новую боевую технику — тяжелые танки «Тигр» и «Пантера», самоходное орудие «Фердинанд», новые самолеты. Предполагали, что новые тяжелые танки шутя будут крушить нашу оборону, разрезать ее, как нож масло.

Кроме того, отсутствие второго фронта, открытие которого наши союзники (Англия, США, Франция) затягивали, позволяло немцам сосредоточить на Восточном (нашем) фронте основную массу своих войск.

Несмотря на все усилия, летом 1943 года наступать по всему фронту немцы не могли. Они могли подготовить только одну крупную стратегическую операцию. Наиболее подходящим они посчитали разгром советских войск под Курском, что создавало благоприятные условия для наступления на Москву.

Одновременными ударами с севера и юга на Курск противник рассчитывал окружить и уничтожить большую группировку наших войск.

Для этих целей он создал две ударные группировки своих войск — северную и южную. Наиболее мощной была южная группировка.

Но надежды немцев на неожиданное нападение с применением новейшей техники не оправдались. Наше Верховное командование своевременно разгадало замыслы противника и создало свою мощную группировку сил. На Орловско-Брянском направлении оборонялись Брянский фронт, командующий М.М. Попов, и Западный фронт под командованием В.Д. Соколовского. На Белгородско-Харьковском направлении были Воронежский фронт под командованием Н.Ф. Ватушина и правое крыло Юго-Западного фронта под командованием Р.Я. Малиновского. Войска этих фронтов приняли все меры по усилению обороны, имели в своем распоряжении стратегические резервы. В тылу фронтов располагался стратегический резерв ставки — Степной фронт, в состав которого входила наша дивизия.

Советская разведка успешно действовала в тылу врага. Наше Верховное командование оперативно получило исчерпывающие данные о новой боевой технике врага.

До начала битвы у нас были разработаны и поступили на вооружение эффективные средства борьбы с их «зверинцем» (Тигры, Пантеры) и новыми самолетами. Ожидаемого грандиозного эффекта от применения этих средств не получилось.

Ставка накопила много артиллерийских и авиационных соединений, вооруженных новейшей техникой.

С пехотой стали действовать истребительные, противотанковые, артиллерийские полки поддержки пехоты (ИПТАПП), артиллерия резерва Главного командования (АРГК), имеющая на вооружении орудия калибра 120 мм и больше, соединения реактивной артиллерии и т.п. Вновь разработанные снаряды для 76 мм пушек ИПТАПП пробивали броню «Тигров» с дистанции в несколько сот метров, новые самолеты по своим характеристикам не только не уступали немецким, но превосходили их.

Нашему командованию стало известна точная дата и время начала немецкого наступления.

Было решено не начинать первыми боевые действия.

Впервые за войну наши войска не переходили к вынужденной обороне, как под Москвой и Сталинградом. Теперь планировалось в оборонительных боях измотать основные силы боевых групп противника и после этого перейти к контрнаступлению и разгромить врага.

Было известно, что немцы начнут наступление 5 июля. Наше командование решило нанести по противнику упреждающий удар артиллерии и авиации за 2 часа до планируемого немцами начала наступления.

В результате этого удара готовящиеся к наступлению части противника понесли ощутимые потери. Начало наступления немцы вынуждены были отложить на 2–3 часа. Фактор внезапности был потерян, войска противника в некоторой степени дезорганизованы.

На Орловско-Курском направлении немцам ценой крупных потерь удалось вклиниться в нашу оборону до 9 километров. Несмотря на все усилия, дальше продвинуться они не смогли.

Впервые за войну господство в воздухе стало нашим. Почти все время в воздухе наши истребители. Часто наблюдаем воздушные бои, активно действуют зенитные части.

Появилась стая немецких бомбардировщиков в сопровождении истребителей.

Наши истребители, хотя их и было меньше немецких, атакуют, привлекают на себя истребители врага, сбивают несколько бомбардировщиков. Оставшиеся бомбардировщики беспорядочно сбрасывают бомбы и уходят.

Серьезную помощь летчикам оказали зенитчики. В этот раз они не сбили ни одного самолета, но существенно ограничили возможность маневра «мессеров». В этом бою наши победили и все уцелели. Убедился, что очень оперативно действует служба ВНОС, это «глаза и уши» зенитчиков и летчиков.

Дежурные наблюдатели служба ВНОС, а там в основном девушки, внимательно следят за небом.

Один раз случайно поймал их волну, как раз во время воздушного боя. Слышу: «Вася, Вася, «мессер» справа заходит». Он: «Вижу, сейчас я его (не переводимое слово)». «Мессер», оставляя дымный шлейф, падает. Вася уже вступил в бой с другим «мессером». Она: «Вася, он упал, взорвался». Вася… «сбил, знаю, что сбил, лучше следи за небом, где напарник?»

Конечно, перехватить абсолютно все немецкие самолеты средства ПВО не могут. Отдельным самолетам прорваться удается. Все же теперь открыто перемещаться в светлое время суток стало возможным, не опасаясь бомбежек.

Сегодня днем одному «мессеру» удалось обмануть наши средства ПВО, добраться до нас и дать единственную пулеметную очередь, ранить моего радиста. Наши зенитчики самолет подбили, он, оставляя дымный след, ушел и взорвался где-то на вражеской территории.

С самолетом расправились, а я остался без надежного помощника — Льва, его отправили в госпиталь.

В начале битвы мы чувствовали себя в глубоком тылу, до передовой было километров 30–35, артиллерийская стрельба не была слышна.

С волнением слежу за сводками, передаваемыми московским радио. На Брянском направлении у противника особых успехов нет, а по Белгородскому, это наше направление, сводки все тревожнее и тревожнее, противник вклинивается все глубже.

Невольно вслушиваюсь, не слышно ли артиллерию. Прошло несколько дней, и артиллерия стала слышна. Значит, враг довольно близко.

Наша часть, не ожидая команды сверху, как-то подтянулась, посуровела, приготовилась к встрече врага.

Сегодня стали слышны очереди крупнокалиберных пулеметов. Противник совсем близко, в нескольких километрах.

Между нами и противником какая-то часть Воронежского фронта.

Ночью эта часть переместилась куда-то влево. Теперь перед нами немцы. Вот когда пригодилась приготовленная заранее линия обороны. Справа от нас, судя по всему, идет крупное сражение. До него не менее десятка километров. До нас, как эхо далекой грозы, доходит гул особенно мощных разрывов.

Наш Степной фронт из резервного превратился в действующий, вклинился между Воронежским фронтом справа и Юго-Западным слева.

На Белгородском направлении противник, создав мощную ударную группировку, ценой огромных потерь вклинился в нашу оборону на 30–35 километров.

Острие клина пришлось на Прохоровку. Это и наше направление, мы восточнее Прохоровки, в районе Поныри.

Танковые соединения немцев прорвали оборону под Прохоровкой и, казалось, беспрепятственно двинутся к Курску.

Этого не произошло. В ближнем тылу наших войск находилась в резерве пятая танковая армия генерала Ротмистрова. Она походным маршем подошла к Прохоровке и с ходу вступила в бой.

Завязалось встречное танковое сражение.

Это была крупнейшая танковая битва Второй мировой войны, в ней с обеих сторон одновременно участвовало более 1200 танков, много авиации и артиллерии.

Немцы битву проиграли.

На этом наступление противника закончилось, он перешел к обороне. Расстояние между нашими и немецкими окопами около километра, где чуть больше, где меньше.

Местами наша передовая проходит по лесозащитной полосе. Там густой кустарник, очень хорошая маскировка. Со своей радиостанцией располагаемся метрах в трехстах от передовой, «нейтралку» отсюда не видно.

Телефонная связь работает надежно, радиостанцию включаем только для проверки связи, по графику, каждый четный час.

Прошел очередной сеанс связи. У нас два относительно свободных часа.

Много разговоров было о новой немецкой технике. Взять хотя бы «Тигра». Немцы считали, что он неуязвим, будет врезаться в нашу оборону, как нож в масло. Но нашлась управа и на «Тигров», и на весь их зверинец.

Очень хочется взглянуть на «Тигра», какой он на самом деле. Кто их видел — говорят разное.

Никакая опасность не может победить ребячье любопытство. Ведь говорят, что лучше раз увидеть, чем семь раз услышать.

Одним словом, отправился с напарником на передовую. Где ползком, где пробежал пригнувшись, добрались до окопов, тех, что в кустарнике.

Залегли между двух окопов так, чтобы видна была «нейтралка» и не нарушалась маскировка окопов. Тихонько раздвинули ветки кустарника.

На «нейтралке» у немецких окопов ползают два «Тигра». Задача у них, видимо, попугать нас. Производят «Тигры» впечатление, кажутся неуязвимыми, машины большие, тяжелые с мощной броней, сильным оружием.

Они явно сильнее «тридцать четверок», но какие-то неуклюжие, уступают им по скорости и маневренности. Близко не подходят, держаться на почтительном расстоянии. Похоже, мощь нашей артиллерии уже испытали, держатся на расстоянии выстрела (это такое расстояние, на котором специальные снаряды наших пушек пробивают их броню).

Вдруг один «Тигр» разворачивается и едет в нашу сторону, поворачивается башня, орудие нацелено прямо на нас, екнуло сердечко: неужели плохо замаскировались и он нас разглядел.

Твардовский в «Василии Теркине» об ощущении, посетившем меня, сказал так: «с пушкой, в душу наведенный, страшен танк, идущий в бой».

В этот раз пронесло, танк развернулся и ушел. Взволнованные, гордые и довольные возвращаемся к себе. Нам здорово влетело от полковника, который все видел и по-своему оценил наше «геройство».

Сегодня тяжелый день. Нам приказано занять безымянную высоту. Несколько раз полк подымался в атаку, а успеха нет и потери большие.

Перед глазами поле с жухлой травой и эта проклятая высота. Вот она, перед нами, будто в нескольких шагах, а попробуй, дойди.

Перед высотой дорога, по местному «большак», идет по небольшой земляной насыпи, отличается от шоссе тем, что твердого покрытия нет.

Немцы за ней основательно закрепились.

Когда время уже перевалило за полдень, наконец удалось сломить сопротивление противника. Обстановка изменилась.

Полковник направился в один из батальонов и приказал мне через некоторое время прибыть к нему. Короткими перебежками, а кое-где ползком, продвигаюсь вперед.

Добрался до дороги. Через нее не побежишь, сразу пулемет скосит.

Пробираюсь ползком, правой рукой держу автомат, левой подтягиваю радиостанцию. Жарко, во рту с утра глотка воды не было, губы потрескались, горло пересохло, мучает жажда. Мечтаю о глотке воды.

На дороге колдобина, в ней остатки воды от последнего дождя. На вид вода прозрачная, чистая, навоза на дне не видно, нет и масляных пятен от прохода танков.

Невольно сделал глоток, вода чуть горьковатая, пахнет керосином, дегтем и чем-то еще. Выплюнуть не мог, инстинктивно проглотил. Посмотрел в сторону, а в стороне, метрах в пяти-шести от меня поперек колдобины лежит труп. Мне чуть дурно не стало, да еще испугался, что отравился трупным ядом. Пару дней подрагивал, но ничего, обошлось.

За дорогой кочковатое поле, видимо высохшее болото, между кочками песок. Ползу между кочек.

Впереди метрах в 30 увидел немца. Меня он не видит. Я за автомат, он у меня был снят с предохранителя. Ну, думаю, сейчас немцу каюк, нажал на спуск.

Автомат щелкнул, но не выстрелил. Подвела песчинка, попавшая в затвор – и его заело.

Автомат ППШ всем был хорош, устройство простое, скорострельность высокая, а вот песка боялся. Пока я возился, немец ждать не стал, удрал, видно испугался, даже не выстрелил.

Дальше без приключений добрался до полковника, обеспечил связь с дивизией и батальонами. К вечеру эту проклятую высоту заняли, приказ выполнили.

Полк с боями успешно продвигается вперед. Мы, радисты, с полковником то на передовой, то чуть сзади. Когда по складывающейся оперативной обстановке непрерывно действующая радиосвязь не требуется, необходимости находиться постоянно рядом с полковником нет. Проверка связи проводится периодически и между сеансами связи мы относительно свободны.

В один из таких «антрактов» иду по полю в полосе действий полка и неожиданно обнаруживаю делянку помидор (томатов). Лето в этом году жаркое, много помидор уже спелых. Помидоры в России известны примерно с 1790 года. Они, как и картофель, выходцы из Южной Америки, любители континентального климата, тепла и солнца.

Помидоры — неженки, успешно растут, если ночная температура не менее 13 градусов тепла, а дневная не менее 20, при продолжительности светового дня 10–12 часов, погибают при малейшем заморозке.

Наличие целой делянки помидор (томатов) меня удивило. До Отечественной войны блюда из помидор на обеденном столе были редкостью.

Помидоры в центральной, а тем более в северной части России широкого распространения не получили.

Причина, видимо, была в том, что растут они не менее трех месяцев, а безморозный период у нас частенько и меньше месяца. В этих условиях их выращивают из рассады. Занимались ими пригородные хозяйства и горожане на приусадебных участках, а крестьяне, как правило, не занимались.

Обрадовался я помидорам, ну, думаю, сделаю ребятам подарок. Сюрприз не получился. Приняли помидоры без восторга. Чувствую, что у ребят вопрос, что это такое, и с чем его едят?

Для них вещь эта необычная. Что и не удивительно. Радист Миша — москвич и видел помидоры только на базаре, а ездовой Ваня — сельский паренек, раньше их вообще не видел. Когда распробовали, всем понравилось, оценили по достоинству. Встал деловой вопрос — во что собирать, продукт мнущийся, нужна жесткая тара. Выход нашел Ваня, раз есть лошадь, есть ведро, оно чистое, свободное, занято только раз или два в сутки на водопой лошадке, и носить его удобно.

В дальнейшем с нами почти всю Курскую компанию было ведро с помидорами. После войны помидоры заняли достойное место в России среди овощей.

Последние дни успешно продвигались вперед, а сегодня на передовой затишье. В радиосвязи очередной «антракт». Миша-радист принес с кухни обед в новом, недавно полученном, огромном двухлитровом котелке. Теперь в армии новая мода — один котелок на двоих.

Питание в этом году не то, что в прошлом. На обед у нас полкотелка рисовой каши с двумя приличными кусками слегка поджаренных американских мясных консервов. Поскольку к этому добавлялись свежие помидоры, обед получился «царский».

Чувствуется помощь союзников, поставляющих продукты питания и вооружение.

С питанием все ясно, а оружие их не очень хвалят. Очевидцы говорят, что, например, их танки, назывались они кажется «Матильда», во многом уступают нашим «тридцать четверкам». Наших танков немцы боятся, а с «Матильдами» расправляются запросто.

Тем временем полк успешно атаковал противника и продвинулся вперед. Полковник направился в один из батальонов и приказал нам следовать за ним.

Быстро собрались, навьючили радиостанцию на себя и вперед.

Котелок с оставшимся рисом и мясные консервы оставили, понадеялись, что вечером вернемся и заберем.

К сожалению — не удалось, так пропал наш «царский» обед.

Закончилось контрнаступление на противника, вклинившегося в нашу оборону. Вышли к рубежу, с которого он начал наступление.

Рубеж проходит по краю огромного оврага. Впереди, перед нами, минное поле, проволочное заграждение в два ряда, а за ним, на краю оврага, окопы и землянки.

Склоны оврага пологие. Противоположный склон — западный — несколько круче, по дну протекает ручеек, справа на западном склоне заросли не то орешника, не то еще чего-то.

Бой по овладению этим рубежом предстоит очень трудный. Ночью саперы проделали проход в минном поле и заграждениях. Утром пойдем на штурм.

Нам повезло, штурма не получилось. Ночью соседу удалось прорваться, захватить овраг и узкую полосу земли с той стороны заграждений и на противоположном склоне, перед нашим полком.

Рано утром двинулись менять соседа. Идем через минное поле по узкой тропинке, проложенной саперами, полковник торопит: нужно занять оборону раньше, чем противник подтянет резервы. Идем без артиллерии, ее здесь не протащить.

Лезем как мышь в мышеловку. Там у нас узкая полоса. Слева и справа оборону на несколько километров занимает такое же, как наше, пехотное подразделение, они тоже без поддержки артиллерии и танков.

Спереди немцы, сзади непреодолимые заграждения. Если противник вздумает атаковать крупными силами — окажемся в западне, но не унываем. Продержимся столько, сколько требует командование.

Оказываемся на западном склоне.

Противник часто обстреливает овраг из пулеметов. Периодически бьет артиллерия, достается противоположному склону. Дно и наш склон не простреливаются.

Необычный непередаваемый шум, когда пулеметная очередь проходит над лесом. Он похож на шум ветра во время грозы или еще что-то.

Совсем другой эффект — обстрел из крупнокалиберного пулемета разрывными пулями. Он не только опасен, как любой обстрел, но еще действует психологически, особенно на необстрелянных солдат.

Грохот от разрывов разрывных пуль раздается в нашем тылу. Создается эффект, будто немецкие автоматчики прорвались в тыл и там ведут бой, окружают нас.

На восточном склоне оврага немцы оставили окопы и хорошо оборудованные землянки. Воспользоваться ими мы не можем. Эта часть оврага хорошо просматривается противником. По любой появившейся цели он ведет артиллерийский огонь.

К середине дня окопались на западном склоне, прошел сеанс связи, теперь двухчасовой «антракт». Очень тянет посмотреть на немецкие окопы и землянки. Понадеялись на русский авось и отправились с радистом в «экскурсию». Сердце стучит учащенно — мероприятие рискованное. Поднимаемся на склон.

Пока нас никто не обстреливает. Противник выбрал мишень где-то правее. Об опасности как-то забылось.

Спокойно обходим окопы, землянки. Они такие же как наши, ничего особенного. Времени прошло порядочно, пора возвращаться.

Вдруг почувствовал, земля чуть вздрогнула, а затем услышал выстрел тяжелого немецкого орудия. По накопленному опыту понял, что снаряд «наш», летит прямо к нам, через несколько мгновений он будет здесь.

Никакого укрытия рядом нет, да и искать его некогда.

Рядом, метрах в четырех-пяти от нас, падает тяжелый снаряд. Земля содрогнулась от удара. Мелькнула мысль — сейчас взрыв и от нас даже фрагментов для похорон не останется.

Проходит секунда, другая — взрыва нет.

Он лежит рядом, большой и, видимо, горячий, воздух над ним струится как над кипящим котлом.

Что делать — бежать? А вдруг он взорвется, не убежишь. Встали.

Обычно после счастливо пережитой смертельной опасности наступает нервное возбуждение, хочется сделать что-то необычное.

Лучшего не смогли придумать, как подойти к снаряду и… справить на него малую нужду. Что-то зашипело, поднялся парок. Обошли снаряд кругом. Нам крупно повезло, он ударился о землю не носом, где взрыватель, а боком. Вернулись немного возбужденными. Друзья, видевшие наши приключения, встречают как героев. Лишь полковник не оценил наш «подвиг» и основательно отругал.

Так 12 июля 1943 года началось контрнаступление войск Воронежского, Степного и Юго-Западного фронтов в общем направлении на Белгород—Харьков. По существу, это была новая самостоятельная крупная операция, Харьков-3, являющаяся продолжением Курской битвы.

Севернее нас войска Юго-Западного, Брянского и Центрального фронтов начали операцию по освобождению Орла и Брянска.

К вечеру наш полк, согласно приказу, вышел снова к большому глубокому оврагу и занял исходное положение для завтрашнего боя.

На верху противоположного склона деревенька. Ее мы должны занять к 12.00 часам следующего дня.

Овраг широкий, тянется куда-то далеко влево, а справа выходит к широко раскинувшимся полям.

Вверху склоны оврага пологие, распаханные, внизу более крутые, заросшие орешником или каким-то другим кустарником.

На противоположном склоне виднеется несколько заброшенных сельхозмашин.

На нашем склоне ничего не видно, если какие части есть, то хорошо замаскированы.

Наша часть почти на самом левом фланге армии. Начиная от нас, немецкая оборона уходит вправо широкой дугой.

Наступать приказано только нашему полку. Что это? Разведка боем или местная боевая операция?

Подразделение, проводящее разведку боем, обречено. В лучшем случае оно ценой огромных потерь сумеет вклиниться в оборону противника, закрепиться и продержаться до подхода основных сил. Часто это не удается сделать.

Главная задача разведки боем: заставить противника подумать, что на этом участке сосредоточены основные наши силы и это начало общего наступления.

Противник будет вынужден демаскировать свои огневые точки и дислокацию войск, возможно даже начнет подтягивать резервы.

Наши наблюдатели все это обнаружат, что позволит наметить цели для авиации и артиллерии и вообще уточнить планы общего наступления. По-видимому, судьба распорядилась так, что разведку проводить нам.

Наступило утро. Полковник приказал мне связаться с батальонами. Комбаты доложили о готовности.

Полковник отдал приказ и наступление началось.

Моя радиостанция все время на приеме. Слушаю батальоны, с дивизией связь по расписанию. Каждый четный час комбаты докладывают, что продвигаются вперед, достигли половины склона, несут большие потери.

И вот тревожный доклад — атака захлебнулась, отошли на исходный рубеж. Так повторилось три раза.

Полк несет тяжелые потери, в батальонах осталось меньше чем по сто человек. Скоро полдень.

Приказ нужно выполнить, но как? Иначе полковнику грозит трибунал.

Полковник принимает единственное возможное в этой ситуации решение — самому вести остатки полка на штурм деревни. Приказывает мне доложить комдиву о перерыве в связи. Собирается последний резерв, вроде сводного взвода: офицеры штаба, связисты, писарь, кто-то из хозвзвода. На всех три автомата, два карабина и табельное офицерское оружие, пистолеты. Развернулись цепью и двинулись вниз по склону.

На середине склона наткнулись на прекрасно замаскированную батарею ИПТАП, так замаскированную, что мы буквально споткнулись о их пушки.

Мы-то думали, что здесь только наша часть одна. Выяснилось, что кроме нас, войск не мало. Артиллеристы на нас ругаются, кроют матом. И есть за что. Мы демаскируем их часть. Но нам простительно, мы о них не знали.

Спустились вниз. В зарослях орешника замаскировались два танка. У одного ремонтируют гусеницу. Подошли комбаты.

Полковник дал указания и — вперед, наверх.

На склон перед нами страшно смотреть. Всюду трупы наших солдат, поодиночке и группами. Возле сельхозмашины. Это ведь укрытие, и за ней группа погибших.

Во время наступления останавливаться и оказывать помощь раненым разрешалось только санитарам, остальным было строго запрещено.

Перешагиваем через убитых, обходим раненых, лезем вверх. Впереди «непреодолимые» 100-120 метров.

Подъем становится круче, а убитых еще больше. Пробежать бы эти метры. К сожалению, подъем круче, а на тебе навьючено килограмм пятьдесят. Идем шагом.

Чувствую, земля чуть дрогнула, залп немецкой артиллерии, слышен вой летящих к нам снарядов, их «ванюш», аналогов нашей «катюши».

Падаю на землю, прижимаю радиостанцию, все же какая ни есть, а защита. Заметил, что кроме свежих воронок от только что разорвавшихся снарядов, есть и старые, возникшие два-три дня назад. Кто-то еще до нас пытался занять эту деревеньку.

Земля буквально вскипела от разрывов снарядов и мин. Рвануло слева, справа, спереди, сзади. На меня обрушилось порядочно земли.

Налет кончился, чувствую, что жив и невредим, цела и радиостанция. Поднимаюсь, оглядываюсь. Поднимается, отряхивает землю один, другой.

Мы словно кроты вылезаем из земли, все поле вокруг словно хорошо перепахано. Невероятно, но от этого артналета в полку никто не пострадал.

Что произошло? Сказалось присутствие полковника, его предвиденье событий, или просто повезло.

До нас полк несколько раз пытался преодолеть эти метры, и все безуспешно.

Теперь скорее вперед, в деревню. Нужно успеть до следующего залпа, он вряд ли кого пощадит.

Добрались до крайних домиков. Немцев нет, у них линия обороны за деревней. Немцы не ожидали, что мы прорвемся и в панике отступили. Значит, это не разведка боем. За деревеньку идет упорная борьба.

Время приближается к 12 часам. Тороплюсь развернуть радиостанцию и доложить о выполнении приказа.

В дивизии переполох. Армейское командование наблюдало за нашей схваткой и решило, что мы задачу не выполнили и отдало приказ атаковать деревню танковой бригаде.

Бригада уже выступила и отменять приказ поздно, через несколько минут они нас атакуют.

Мы оказались между двух огней. С одной стороны немцы, они очухались и видно, что готовят контратаку, а у нас силенок очень мало. С другой стороны на нас идут наши танки. Что делать? По радио связаться не можем, не знаем их рабочую волну и позывные.

Выход один, требуется офицер, смельчак, который пойдет навстречу танкам, увидя его, танки остановятся, или…

Смельчак нашелся, встретил танки, объяснил танкистам сложившуюся обстановку. Танки зашли в деревню и действовали вместе с нами. Это было очень кстати. Общими силами отбили контратаку немцев. Контратаковали они большими силами, и мы даже пленных взяли.

После боя танкисты сказали, что когда они зашли в деревню, то у нас вид был как у чертей, только что вылезших из пекла.

Пленные показали, что деревня была важным узлом немецкой обороны, они хотели создать мощную группировку сил и ударить во фланг и тыл наступающей нашей армии, но не успели.

Ровно в 12 часов загрохотала артиллерия и началось успешное наступление нашей армии. В общих успехах есть вклад и нашего полка, приказ мы выполнили, хотя с большими потерями и трудностями. К сожалению, война есть война, и потери на ней неизбежны.

На передовой некоторое затишье. Время обеда. Повар приготовил не то завтрак, не то обед. Рацион постоянный, рис и консервы, подарок «дяди Сэма».

Сидим с Мишей на земле возле НП, котелок стоит между нами. Наученные предыдущим горьким опытом, начинаем с консервов. Дошла очередь до каши.

В очередной раз протягиваю руку с ложкой к котелку. Вдруг в воздухе что-то свистнуло, но не так, как пуля, а как-то более солидно, так фью-ю-ють.

Между нами что-то сверкнуло, и оглушительно грохнуло. На мгновенье оцепенел, инстинктивно замер на мгновенье с протянутой рукой, пытаюсь понять, что произошло.

Осматриваюсь, вижу невероятную картину. В руке у меня от ложки остался только черенок, котелок остался на месте, но пустой, его разорвало, развернуло.

Миша сидит напротив меня и пытается понять, что случилось. Произошло невероятное, в котелок попала мина из немецкого ротного миномета. Опять немец оставил нас без обеда.

Через несколько минут стрессовое состояние, вызванное произошедшим чудом, стало проходить.

Действительно чудом можно назвать случившееся. Смерть была совсем рядом, между нами, а мы не только живы, но и не ранены.

Радость была не долгой. Лишились мы котелка, а я еще и ложки, а солдат без своего котелка, а тем более ложки — голодный солдат. Пообедав, кто-нибудь дает котелок взаймы, но ложки никто не даст.

Пойдешь после всех на кухню, повар плеснет остатки обеда. Только остатки не всегда сладки. Наш старшина из своих сверхнормативных запасов какой-нибудь котелок нам, возможно, выдаст. С ложками хуже, нет ложек даже для «блатных».

По разным причинам солдаты ложки теряют. Такое, казалось, безвыходное положение разрядили нашедшиеся среди солдат умельцы. Освоили они изготовление ложек из кусочков листового алюминия от сбитых самолетов, обрезков дерева особых пород.

Алюминиевые ложки получались неплохие, а деревянные не такие, как теперь продаются в магазинах, а грубые, кривые, неудобные.

Тут я вспомнил, что мне однажды попалась такая деревянная ложка, толстенная, кривая, щербатая. Видимо мастер только учился резать. Хотел я ее тогда выбросить, но на всякий случай в свой мешок положил.

Как я ей теперь обрадовался!

Нам зачитали приказ т. Сталина о положительной роли православной церкви в борьбе с фашизмом. Служителям церкви разрешили трудиться в госпиталях по оказанию помощи раненым и заниматься другими полезными для фронта делами, некоторых наградили орденами и медалями.

Священников, батюшек полагалось приветствовать как офицеров.

Прошло некоторое время. В какой-то деревеньке расположились на двух-трехдневный отдых. Идем с Мишей посередине деревенской улицы, наслаждаемся хорошей погодой, мирной обстановкой.

Вдруг навстречу идет батюшка, солидный такой, с большущим нагрудным крестом. Быстро решаем, как поступить: сделать вид, что не заметили или действовать по всем правилам ритуала. Остановились на последнем.

Приветствие офицера — целый ритуал. За два шага до встречи требовалось перейти на строевой шаг, отдать честь и сделать еще строевой шаг. Подходим к батюшке, выполняем весь ритуал, пожалуй, с излишним усердием. Строевой шаг «рубим» так, что в соседних домах оконные стекла звенят, а собаки во дворах лай подняли.

Довольные собой, продолжаем путь. Тут послышался батюшкин бас: «Отроки, подойдите».

Конечно, всполошились. Очевидно, что-то батюшке не понравилось, будет жаловаться и получим мы очередной втык.

Делать нечего, подходим. Он говорит: «Отроки, супостата бьете?» Дружно отвечаем: «Бьем, батюшка».

Батюшка нас благословляет и произносит: «Бейте супостата во славу Божию» — и дает поцеловать крест.

Крест послушно целуем и мирно расходимся. В последствии неоднократно вспоминал этот эпизод.

Дело в том, что после этого случая остался живым в, казалось, безвыходных ситуациях. Что это, случайное совпадение или промысел Божий?

Вышли на подступы к Белгороду. Кругом поля, местность ровная с небольшим уклоном в сторону Северского Донца и Белгорода.

Белгород расположился против нас, совсем близко, на правом, крутом, высоком, почти отвесном берегу.

Северский Донец — типичная равнинная река, довольно широкая, но летом мелкая, течение медленное, лишь у правого берега стремнина с глубинами более 2 метров.

На нашем левом берегу болото, сплошные заросли высоких камышей. Передовая в камышах.

Маскировка неплохая, но окопаться на болоте невозможно.

Бойцы сооружают своеобразные «гнезда» из болотного торфа и дерна. Защищают они менее надежно, чем окопы или щели, но все же удовлетворительно.

Мимо нашего НП на передовую проходит пополнение. Обратно возвращаются раненые, но их немного.

Наше НП — это обычная землянка, мы ее называем блиндажом, в три наката с земляными неукрепленными стенами. До передовой около километра.

В блиндаже постоянно находится полковник, кто-то из офицеров и дежурные радист и телефонист.

Дежурю на радиостанции, Миша рядом в щели. Полковник что-то колдует на карте. Мы с телефонистом тихонько обсуждаем последние фронтовые новости, переданные по центральному радио.

Начался очередной минометный обстрел. Бьют тяжелые минометы. В этот раз в нашу сторону разрывы все ближе и ближе. Накопленный опыт подсказывает, что следующая мина – «наша», попадет в нас.

Все замерли в ожидании. Предчувствие оправдалось.

Мина попала в правый край наката. Блиндаж наполнился пылью и дымом.

Перекрытие уцелело, но осело примерно на полметра. Потолок стал косой.

Второй взрыв произвел такой же эффект, только слева.

Потолок выпрямился, но высота землянки раньше была примерно 2 метра, а стала значительно меньше.

Мы уже не можем встать во весь рост, можем только сидеть.

Ждем решения своей судьбы, ждем третью мину. Если она угодит в середину перекрытия, потолок соединится с полом. Нас даже хоронить не придется. Братская могила готова.

Третья мина взорвалась где-то рядом. Облегченно вздохнули, в этот раз пронесло. Мой Миша тоже живой и целый сидит в нашей щели.

Во время моего дежурства полковник принял капитана, прибывшего с пополнением, и направил в один из батальонов, взамен недавно раненного командира. Через некоторое время комбат доложил, что новый командир струсил, ротой не руководит, замаскировался вдали от своих бойцов в более безопасном месте, приказы не выполняет.

Ситуация сложилась сложная. Полковник о случившемся доложил комдиву.

Комдив сказал, что сам разберется на месте, и приказал доставить капитана на наше НП.

Вскоре нам доставили капитана и прибыл комдив.

Разобравшись, комдив убедился, что капитан действительно струсил, бросил своих солдат и не выполнял приказы. Итог был краткий и трагичный. Комдив лично расстрелял труса.

Пожалел я сперва капитана. Судя по всему, отважный воин, имел несколько высоких наград. Офицер выбрал удобное место для наблюдения. Вот только расположился он не в зоне действий своей роты, не там, где ему было приказано, а в более безопасном месте. Как он мог оперативно руководить своими бойцами — непонятно.

Теперь мое мнение изменилось. Он явно струсил и не выполнил приказ. Вероятно, он не в первый раз бросал своих бойцов в сложной обстановке. Они выполняли свой долг, поставленную задачу. Многие гибли, а он получал очередную награду.

Генерал в этом разобрался и принял правильное решение.

Метрах в трехстах от нас расположилась батарея 120 мм минометов.

Расчет батареи окопался и замаскировался по всем правилам, ну как на учебном полигоне.

В надежно замаскированном укрытии находится некоторый, видимо неприкосновенный, комплект мин.

Очередную партию мин привезла машина, пришедшая из тыла.

Минометчики ее быстро разгружают. Ящики с минами растаскивают к минометам, даже не замаскировывают.

Прошло немного времени, расчеты встали к минометам, с энтузиазмом дали залп за залпом по каким-то заранее намеченным целям.

Выпустили быстренько все мины и забрались в свои щели и укрытия в ожидании следующей партии мин.

За день поступает несколько партий. Как-то один из минометчиков мне жаловался, что у них мало работы, а хочется дать «перцу» немцам побольше.