Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Мечта сбывается

Филиал госпиталя с командой выздоравливающих разместился в небольшом здании в Кремле. Позже в этом здании находилась какая-то воинская часть.

Частенько наблюдал как из арсенала, что был левее Кремлевской башни с воротами, вывозили оружие — винтовки.

Через некоторое время медкомиссия признала меня годным к продолжению службы.

Сразу вспомнил наш рижский полковой полигон и наши успехи в сооружении линий связи. Если пошлют на сооружение воздушных линий связи — попотеть придется изрядно, ну а если пошлют в пехоту — наползаешься с катушками кабеля за плечами.

Вспомнил, как на моих глазах, в прифронтовой зоне, немцы усиленно бомбили воздушные проводные линии связи, почти в каждый пролет между двумя столбами клали по бомбе. В моем представлении проводная связь была очень ненадежной.

В армии применялась и радиосвязь. У нас в полку были радиостанции, но применение радиосвязи было очень ограничено.

Министр связи Псурцев, делясь с читателями журнала «Радио» своими воспоминаниями о войне, говорит, что в первое время войны связь дивизий, полков, батальонов, артбатарей осуществлялась лишь с применением проводных средств связи. Она была очень уязвимой и ненадежной. Требовалось внедрение радиосвязи, однако для ее внедрения не было необходимых радиосредств.

Для прокладки телефонных линий связи применялся специальный телефонный кабель.

Кабель имел медные и стальные жилки, имел хорошую водостойкую оболочку. Он был очень прочным, мог прокладываться как по земле, так и по болотам, и даже по дну водных преград.

Трасса прокладки кабеля часто проходила по участкам, интенсивно обстреливаемым противником из всех видов оружия.

При бомбежках, артобстрелах, прохождении танков, как наших, так и противника, происходили многократные обрывы кабеля.

В этих условиях обеспечить бесперебойную связь сложно, иногда просто невозможно. Связисты проявляли чудеса храбрости и отваги, устраняя повреждения линии под огнем врага. Многие из них были ранены или погибли. Известен случай, когда раненный или умирающий связист уже не имел сил соединить концы провода. Умирая, он зажал концы провода зубами, и так восстановил связь.

К началу войны средств радиосвязи в армии было очень мало. В высшем звене управления было некоторое количество автомобильных радиостанций, а переносных радиостанций, предназначенных для применения в других звеньях управления, было ничтожное количество.

Потребность в переносных радиостанциях была очень большой. Такие станции требовались для пехотных частей, самолетов, танков и т.п.

Ситуация усугублялась тем, что радиозаводы располагались на западе страны, в Минске, Воронеже, Ленинграде, и их эвакуировали на восток. Для их восстановления требовалось время.

Чтобы как-то удовлетворить потребность в переносных станциях, промышленность в начале освоила выпуск примитивных станций Р-103. Монтировались они в фанерных, оклеенных брезентом ящиках, с использованием изготовленных в предвоенное время деталей для радиовещательных приемников типа 6Н-1. Выпускались эти станции небольшими партиями вплоть до конца 1942 года.

Сильное впечатление на меня произвела станция Р-103, побывавшая на фронте, с пробоинами на крышке от пуль, ранивших радиста.

Только в 1942 году начался выпуск более совершенных радиостанций РБМ, разработанных еще до войны. Первая партия этих станций поступила в апреле 1942 года, а с середины года их начали выпускать большими сериями. Наибольшую популярность они получили в пехотных частях, понравились и другим родам войск. Уже в 1943 году, кроме пехотных частей каждый танк, каждый самолет были оснащены отечественными радиостанциями.

Поступление большого количества станций в войска потребовало большого числа специалистов для работы на них.

Были созданы курсы подготовки радистов. Одни из них были в Горьком.

Из нашей команды выздоравливающих на курсы направили несколько человек, в том числе и меня. Решающим явилось наличие у меня музыкального слуха.

Такое решение меня очень удивило и обрадовало. Я даже в мечтах не представлял себя радистом.

Еще году в 1935 мне приснился странный сон. Снилось, что стал фронтовым радистом, сижу в зарослях кустов, рядом радиостанция, удивительно похожая на РБМ. А тогда даже таких конструкционных деталей, как в РБМ, в природе не существовало.

Курсы разместились на площади им. 1 мая, в здании школы №9.

От площади на запад идет улица Свердлова, ныне Б. Покровка. Школа наша слева от этой улицы, а справа от нее, тоже на площади, большое здание «Дом связи». Улица заканчивается небольшой площадью перед Кремлем.

Украшает улицу здание банка.

Школа оказалась для меня судьбоносной: осуществилась моя мечта стать радистом.

И еще один крутой поворот в моей судьбе сыграла школа.

Через несколько лет выяснилось, что я сидел за теми же партами, познавая премудрости радиосвязи, что и моя будущая жена, которая «грызла» здесь гранит науки. По-видимому, в этом сыграли роль какие-то, не познанные еще нами, биополя.

Будущую жену тогда не видел и нигде не встречал. Да иначе и не могло быть, в это время она находилась у родственников в сельской местности, где-то в районе Сухо-Безводного.

От фронта город был довольно далеко, но немцы напоминали о себе и здесь. Частенько по ночам к городу пробирались 3–4 фашистских самолета и бомбили автозавод. Нас, фронтовиков, удивляла суета, возникающая в городе. В нашем представлении налет нескольких самолетов событие не столь значительное, чтобы ему уделять столько внимания.

Начались занятия на курсах. Нам необходимо овладеть приемом и передачей информации по радио, осуществляемой телефоном и телеграфом.

При передаче телеграфом применяется код Морзе, в котором используются комбинации коротких и длинных звуковых импульсов. Требовалось изучить и запомнить графическое изображение знаков Морзе, принимать на слух комбинации звуковых образов, образующих знаки кода Морзе, и научиться работать на телеграфном ключе. Еще требовалось научиться правильно технически оформлять радиограммы.

При осуществлении радиосвязи использовались некоторые фрагменты из любительского «Q кода».

Графическое изображение знаков Морзе и работу на телеграфном ключе освоил еще в полковой школе в Риге, теперь требовалось овладеть приемом на слух звуковых образов знаков кода Морзе.

Сперва в уме считал звуковые импульсы, точки-тире, постепенно стал различать буквы, как звуковые образы. Например, если точку в коде Морзе обозначить звуком «ти», а тире звуком «та», то буква А (o-) звучит, как ти-та, буква У (oo-), как ти-ти-та, буква Р (o-o), как ти-та-ти и так далее.

Есть поговорка «поспешай не спеша». Она очень подходит при обучении приему на слух.

Уверенно стал принимать 20–25 знаков в минуту. Появилось желание быстрее окончить обучение, сразу перейти к приему 40–50 знаков в минуту.

Беда, если не устоять перед этим искушением. Происходит тоже, что при овладении работой на ключе, то есть так называемый «срыв». Теперь и 20 знаков не примешь. Мне удалось устоять, не «сорваться».

Много внимания уделялось развертыванию радиостанции. Так в армии называется приведение радиостанции в рабочее состояние. На фронте придется это делать в любой ситуации, иной раз под обстрелом и бомбежкой.

Досаждает освоение таких, на первый взгляд мелочей, как правила обмена информацией, заполнение различных бланков и т.п.

В размеренный ход занятий вклинилось необычное. Выходим утром на площадь, на зарядку, она обычно в это время пустынна. Что такое? Площадь битком забита стоящими плотными рядами легковыми автомобилями. У машин московские номера. Между автомобилями суетятся инспектора ГАИ в московский форме.

Позднее узнал, что в это время немцы вплотную подошли к Москве. Из Москвы проводилась частичная эвакуация, не обошлось и без некоторой паники.

В Доме связи обосновалось министерство связи и некоторые другие организации.

Всякий узел управления должен иметь устойчивую телефонную и телеграфную связь со своими подразделениями.

Проводные линии связи прокладываются там скрытно, чтобы не демаскировать узел. Когда в Риге мы сооружали загородный пункт управления, последние сотни метров столбовых, проводных линий связи прокладывали кабелем.

Теперь передающие радиостанции, объединенные в передающий радиоцентр, располагались на достаточном удалении от пункта управления, к ним прокладывают кабель.

К загородному радиоцентру от дома связи, где размещался пункт управления, прокладывается кабель. Курсам поручили рытье участка траншеи для его прокладки.

Траншея проходит вдоль тротуара одной из улиц, идущих от площади на северо-запад. Вроде бы ничего особо трудного и сложного не предвидится. Не учли мы, что находимся в центре старинного города. Встретились нам старинные фундаменты, остатки каких-то каменных кладок, остатки мостовых и т.п. Стоит отметить, что не в пример современным, кладки были очень прочные.

Попотеть пришлось изрядно. Больше работали ломами, кирками, чем лопатой. В установленный срок все ж уложились.

В отличие от Риги, увольнительные в город давали.

Приятно прогуляться по улице Свердлова. На пути к Кремлю красивое здание в стиле средневекового замка. Сооружено оно для одного из банков в конце девятнадцатого века.

Вправо от Кремля отходит Верхняя набережная. Участок довольно крутого склона правого, высокого берега Волги, в народе называют «Откос». Это излюбленное место прогулок горьковчан.

На набережной в основном селились зажиточные горожане. Здания солидные, представительные.

После войны в одном из домов разместился музей, посвященный зарождению отечественного радиовещания.

Здесь располагалась радиолаборатория Бонч-Бруевича. В ней разрабатывались, изготовлялись наши первые радиовещательные станции, самая первая им. Коминтерн, ВЧСПС и др., а затем для республиканских центров некоторых областных городов.

В дальнейшем лаборатория была преобразована в институт и переведена в Ленинград.

Размещались на набережной и различные другие учреждения.

Одной из новостроек было здание Горьковского индустриального института, построенное в 30-е годы.

Одной из достопримечательностей Откоса была уборная. Это большое деревянное сооружение, покрашенное снаружи и внутри известью, располагалось недалеко от кремлевской стены, примерно на середине Откоса.

По терминологии, принятой в известном кинофильме «Бриллиантовая рука», его можно классифицировать как гальюн типа «сортир».

Как и во всех общественных уборных, стены внутри покрыты надписями и рисунками.

Кроме стандартных, не очень благозвучных изречений и примитивных рисунков, было кое-что заслуживающее внимания.

Оставленные автографы представляли всю нашу необъятную страну, все союзные республики. Тут был... из Москвы, Ташкента, Сталинграда, Хабаровска, Алма-Аты, Риги и т.д., в том числе из каких-то забытых богом поселков.

Много можно сказать о рисунках. Кроме корявых, примитивных, незамысловатых сцен, встречаются и настоящие произведения искусства. Запомнился один сюжет на политическую тему. На ягодицах изображены силуэты Ленина и Троцкого. При ходьбе будет впечатление, что они целуются.

Уже в наши дни было сообщение, что в Германии один исследователь защитил докторскую диссертацию об исследованиях графики в общественных туалетах.

Немного жаль, что это «эпохальное» сооружение бесследно исчезло.

Наступила зима, замерзла Волга, в полях установился снежный покров.

Наша жизнь стала разнообразнее. К занятиям в классах добавились прогулки на лыжах.

Катаемся на Откосе. Гвоздь программы: спуск к Волге. Можно проехать зигзагами по откосу, но есть трасса, начинающаяся, где теперь памятник Чкалову и грандиозная лестница, выходящая на Волгу.

Заманчиво спуститься по этой лыжне, но и страшновато. Наконец решился, поехал. Впечатление, что лечу, сердце бьется учащенно, боюсь сделать лыжами неловкое движение, тогда спуск «кувырком». Наконец спуск позади, даже не верится, что так все получится. Далеко проехал по замерзшей Волге. Проделать этот рискованный шаг решаются далеко не все.

Курсы окончены. Присвоили звание сержант-радиотелеграфист. Сбылась моя мечта — стал радистом.

Прощайте ставшие нам домом и семьей курсы и приютившая нас школа.

Ждать назначения в какую-либо часть будем в «Красных казармах», в запасном полку. Они располагаются в городе, не очень далеко от курсов.

Переход произошел днем, после обеда. Он начался с ЧП.

Вечером нас повели в столовую, на ужин. Помещение столовой не большое, а народу в казарме масса, все битком забито. Посему питание в несколько очередей. Впервые в полку подошла наша очередь ужинать, мы последние.

Пришли в столовую, расселись за столами.

На этот раз на ужин был вермишелевый суп. На курсах была своя столовая. Мы знали, сколько продуктов нам полагается и что из них можно приготовить. Рацион был не шикарный, но вполне удовлетворительный.

Из кухни принесли и расставили по столам бачки, в них какая-то мутная жидкость. Поболтали в бачках ложками, вермишель не обнаружили. Решили, что повара поторопились и забыли положить ее в суп. Немного пошумели, потребовали дежурного.

Пришел замполит командира полка. Мы обрадовались, сейчас все разрешиться. Дежурный входит, никаких вопросов не задает, бодрым, командирским голосом сразу подает команду «Встать». Народ мы дисциплинированный, сразу вскакиваем.

Следует вопрос: «Кушать будете?»

Дружно отвечаем: «Этот «суп» – нет».

Далее следует «воспитательная» работа, несколько раз подается команда: «Встать», «Сесть».

Это деятельность произвела на нас впечатление. Никто не испугался. Кто-то крикнул «Сколько прыгать будем? Давайте ужин».

Реплика дежурному не понравилась. Он обвинил нас в неподчинении начальству, в бунтарстве и пригрозил штрафной ротой.

Наша реакция была для него неожиданной. Вместо страха и испуга мы засмеялись.

Все мы побывали на фронте, передовой не боялись. Штрафная, так штрафная, предложили замполиту отправиться на фронт вместе с нами. Ему это предложение не понравилось, ушел, громко хлопнув дверью. Минут через двадцать нас накормили.

В дальнейшем мы питались последними, отдельно от всех. Таких эксцессов больше не было.

К сожалению, напряженные моменты все же были.

Иной раз расположимся в столовой за столами. Тянутся тяжелые минуты ожидания, кажущиеся бесконечными. В наших вечно голодных желудках невероятно взыгрывает аппетит. Виновником всему условный рефлекс «сейчас кушать будем».

В голове радужные видения, то ли наваристый домашний борщ, то ли зажаренная баранья нога, на худой конец буханка свежего, душистого ржаного хлеба.

Самые нетерпеливые, а их несколько, чтобы побыстрее утолить голод, не в силах удержаться от соблазна воспользоваться остатками пищи на столешницах, оставшейся от предыдущей смены. Быстренько сгребают все рукой и в рот.

Хоть с большим трудом, я этому соблазну не поддался.

Вот уж наши миски наполнились супом, по-нашему «баландой». Опять суп макаронный. В мутной жидкости плавает несколько ужасно разваренных макаронин. Пытаешься поверить ученым медикам, утверждающим, что ощущение легкого голода после приема пищи полезно для здоровья.

В начале зимы с питанием возникли еще большие трудности. Большим дефицитом стала обычная пищевая соль. Выход нашли оригинальный. На складах скопилось много бочек от соленой рыбы. Стали эти бочки мыть и на помоях готовить пищу.

На улице зима. Обмундирование у нас летнее. Зимнее выдавали только перед отправкой на фронт.

В казарме холодно, температура плюсовая, но всего 5–7 градусов тепла. Одеваем на себя все что можно.

Приглянулся наш коллектив коменданту города. Мы просто находка для патрульной службы. Солдаты кадровые, дисциплинированные, довоенного воспитания, а болтаются без дела.

Патрульным положено быть одетыми с «иголочки», дежурить (ходить) по улицам, следить за порядком, выполнением военнослужащими уставных требований и задерживать нарушителей.

Приказы в армии выполняются без обсуждения. Приказано патрулировать, значит — будем патрулировать. Все бы было хорошо, только комендант не учел, или не захотел учесть одну «мелочь». На улице минус 30 градусов, а временами и больше, а обмундирование у нас летнее.

Помогла солдатская смекалка. Дежурим в две смены. Очередная смена, выходя на дежурство, одевает по две шинели, вторую заимствует у отдыхающей смены, а отдыхающие закутываются в два одеяла.

Первые несколько дней добросовестно бродили по улицам всю смену, только погреться заходили в какой-либо магазин, либо в фойе кинотеатра.

Комендант установил норму, необходимо задержать не менее 10 человек. Серьезных нарушений и злостных нарушителей не было. Встречались новички, отошедшие от ворот своей части на несколько шагов, формально это самоволка, грубое нарушение.

Почти каждого встречного солдата можно было обвинить в каком-либо мелком нарушении уставных требований. Это ведь были новобранцы, солдаты маршевых рот, отправляющихся на фронт.

Получается, что задерживать нужно всех встречных. Нашли «соломоново» решение. В конце смены задерживали первых встречных и приводили в комендатуры. Здесь их регистрировали и …отпускали в свои части. Иначе они могут отстать от своих и оказаться дезертирами. В редких случаях вызывали офицера соответствующего подразделения для сопровождения нарушителя.

Иногда комендант давал задание задержать в начале смены столько-то человек. Они требовались для проведения погрузочно-разгрузочных или иных работ. Например, в типографии требовалось перегрузить огромные рулоны бумаги и т.п. Такие задания нам нравились. По окончании работ работодатель, как правило, одаривал талонами на обед как грузчиков, так и нас.

Наше отношение к службе коменданту понравилось. В качестве поощрения направил он нас нести службу на Рамадановском вокзале.

Моста через Оку тогда не было, железная дорога, подходящая к станции с севера, заканчивалась тупиком.

Служба на вокзале показалась мне отдыхом. Почти все время в тепле. На перрон выходил только к приходу пассажирских поездов, а их было всегда две пары в сутки. Пассажиров было не много. Все же суета на перроне бывала. Серьезных происшествий не было ни разу.

Питание наше немного улучшилось, хотя ничего лишнего не выдавали. Просто привозили то, что положено. Удивительно, но оно существенно отличалось от казарменного. Иногда, за хорошее несение службы, комендант вокзала «баловал» нас талонами на обед в вокзальном ресторане.

Однажды началась необычная суета. Ожидали первый поезд с эвакуированными из блокадного Ленинграда.

Там на Ладоге начала действовать Дорога жизни.

Вокзальный ресторан согласно заказу готовит обеды человек на двести. В зале даже столы чистыми скатертями накрыли.

Я тоже готовлюсь, побрился, к гимнастерке белый воротничок подшил. Перед тем как одеть, нарукавную повязку почистил. Нас предупредили, что может потребоваться помощь санитарам, народ прибывает ослабленный.

За полчаса до прибытия поезда в здании вокзала, на перроне, в ресторане – все в полной готовности.

Пришел, остановился состав. Проводники открыли двери вагонов.

Из вагонов никто не выходит.

Через несколько минут показались первые пассажиры. Тех, кто мог двигаться самостоятельно и добраться до ресторана, набралось меньше полусотни. Остальные пассажиры были «лежачие», самостоятельно идти не могли, а некоторые вообще уже никуда никогда не пойдут.

Такого ни до, ни после никогда не видел. Это были не люди, а живые скелеты, кое-как прикрытые одеждой.

В ресторане у многих эвакуируемых при виде пищи случались обмороки.

Санитары сказали, что на каждой остановке поезда обнаруживали в вагонах по несколько умерших.

Вскоре наше дежурство на вокзале закончилось. Мы получили назначение в части.