Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Встретить и остановить

В конце 1941 года, а именно 29 декабря, получил назначение во вновь формируемые мотострелковые части. Этого вида войск раньше в нашей армии не было.

Я начальник связи батальона второй отдельной мотострелковой бригады.

Экипировали нас на славу, вооружение новейшее — автоматы, в вещмешках, кроме обычного солдатского имущества, махровые полотенца. Полагающуюся технику получим, когда прибудем на место.

Штат у меня небольшой — я, радист, несколько телефонистов и шофер.

Наш эшелон идет в неведомое, к фронту. На платформах танки, пушки, автомашины, в нескольких товарных, двухосных вагонах едем мы, солдаты, в четырехосных, пассажирских вагонах — офицеры.

В середине нашего вагона — железная печурка. Обогрев очень неравномерный, чтобы каждый мог погреться периодически меняемся местами. На остановках добываем топливо. Хватаем любое дерево, какое попадется, лишь бы чурки по габаритам подходили. Если очень повезет, запасаем каменный уголь.

На нарах неторопливые разговоры. Перед смертельной опасностью люди распахивают свою душу. Разговоры ведутся о таком, о чем в обычной жизни никогда, никому не скажешь. В основном это раскаяние в некоторых своих неблаговидных поступках. Несколько человек, работавших до призыва на производстве, рассказали о том, как подвели своих мастеров, другие о том, как не думая о последствиях, оклеветали своих начальников, а порой даже друзей, просто так, без видимой причины, для развлечения.

В моей короткой биографии больших грехов не было. Покаялся я в сдаче экзаменов в институте по шпаргалке, о том, как нашалил на одном практическом занятии по электротехнике. Требовалось включить на параллельную работу два синхронных генератора вырабатывающих переменный ток промышленной частоты. Включение нужно произвести тогда, когда токи обоих генераторов совпадут по напряжению, частоте и фазе. Ну а мы произвели включение тогда, когда токи обоих генераторов совпали по напряжению и частоте, но были в противофазе. Получилось, что генераторы сработали навстречу друг другу, вся их суммарная мощность, а это было около трех киловатт, обрушилась на плавкие предохранители, которые взорвались со страшным оглушительным грохотом.

Один солдат, работавший до призыва в армию кочегаром в котельной, рассказал нам свою историю.

Однажды он работал в ночную смену и задремал. Режим работы котла нарушился, сработала сигнализация. Сигнал он не услышал. Хорошо, что не произошло аварии. За происшедшее мастер наказал кочегара. Кочегар посчитал, что наказание слишком суровое — котел-то не остановился, и решил отомстить мастеру. Нашелся подходящий случай. На котле заменили манометр. Кочегар его испортил. Только чудом обошлось без аварии. Теперь уже наказали мастера и весьма строго.

Запомнилась станция со странным названием Грязи. Город Грязи Воронежской области. На перроне глазам своим не поверил – торговали продуктами питания. Предлагали лук, чеснок, горячий картофель, даже был черный хлеб душистый, ржаной, домашней выпечки.

Я польстился на чеснок. Купил огромную головку за 25 рублей. Объясняется это просто. Вместо хлеба нам выдавали сухари. Натереть сухарик чесноком это наслажденье.

Денежное довольствие у солдат скудное. Те деньги, что были у нас на руках, быстро иссякли. Тогда пошел прямой товарообмен, как теперь говорят «взаимопоставки». В результате выгодных, на наш взгляд, операций, наши вещмешки у многих заметно похудели. Товарообмен шел не только на станции Грязи, но и на следующих остановках.

На одной из остановок после станции Грязи мое внимание привлекла большая толпа, скопившаяся на площади у станционного здания.

Поведение толпы удивляло. Чувствовалась некоторая организованность. Все время играли две или три двухрядные гармошки, раздавались отдельные выкрики, шум иногда переходил в дружное исполнение народных песен, то лирических, то патриотических — о военной службе, Родине, с наказами для призывников, иной раз раздавались и забористые частушки.

Похоже на веселье, но тогда почему у женщин слезы на глазах, мужчины поглядывали сурово. А молодежь веселится, даже приплясывает.

Меня удивило обилие народных песен, мелодий. Хоть я и сам из этих мест, но такие слышал впервые. Последовательность действий была не хаотическая, а в каком-то порядке, как на хорошем концерте.

На перроне мне кто-то объяснил, что это местный ритуал проводов призывников в армию.

Пожалел, что я не композитор. Этот богатый материал для создания оперы вроде: «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»).

Начальство узнало о наших «художествах» и решило провести проверку наших вещмешков.

Об этом мы узнали и встревожились. Проводя обменные операции, мы как-то не думали о последствиях. То, что мы сотворили, можно назвать утерей военного имущества, а за это полагаются суровые кары, вплоть до трибунала и штрафной роты. Быстренько провели самостоятельную ревизию. Выяснилось, что у каждого чего-нибудь не хватает, а у некоторых в вещмешках осталась половина, а то и всего треть от положенного. Некоторым плюсом было то, что у одного осталось одно, а у другого — другое. Со всего вагона собрали три или четыре полных комплекта. И вовремя.

На очередной остановке к нам сели проверяющие. Поезд тронулся, нам приказали приготовить вещмешки к проверке. От страха дух захватило: что сейчас будет.

Все решал выбор проверяющими первого мешка. Если в нем все в наличии то, возможно, проверка этим и ограничится.

Развязали первый мешок, все в наличии. Мы облегченно вздохнули. Только проверка этим не завершилась. Стали проверять дальше, развязали второй, третий мешок — все в наличии, затем четвертый — тоже все на месте. Мы затаили дыхание, что будет дальше?

Подошла очередь ко мне. У меня не хватало какой-то мелочи. Делать нечего, развязываю мешок, с дрожью высыпаю содержимое на пол.

Тут меня кто-то сзади трогает и сует в руку недостающую вещь. Все оказалось у всех в наличии.

Чуда в этом не было. В нашем вагоне ехали «сибиряки». Это ребята, досрочно освобожденные из сибирских лагерей. Они сумели так передавать друг другу предметы, что проверяющие ничего не заметили. Ребята были дружные, смелые, в дальнейшем на фронте отличились стойкостью и храбростью.

Прибыли на станцию назначения — Елец.

Город Елец расположен в Орловской области, на восток от Орла. Он был освобожден войсками Юго-Западного фронта 9 декабря 1941 года, в результате Елецкой операции, проведенной в переломный момент битвы под Москвой.

Здание станции в развалинах, везде следы недавних бомбежек. Говорят, станцию бомбят ежедневно. Воронки от разрывов бомб свежие, некоторые уже засыпали землей. Там и тут видны в земле небольшие, круглые отверстия. Это следы неразорвавшихся авиабомб, ушедших глубоко в землю. Напуганные разными разговорами, мы в каждой неразорвавшейся бомбе ожидали бомбу замедленного действия. Вот-вот она взорвется, если истечет заданное время или достаточно малейшего толчка.

Много позже, накопив фронтовой опыт, понял, что ушедшие в землю авиабомбы и снаряды крайне редко бывают замедленного действия, а лежат спокойно до сих пор.

Более реальную опасность представлял возможный налет авиации противника. По всем этим причинам опасное место хотелось покинуть побыстрее.

Наш эшелон разгрузился на удивление быстро. У железнодорожников все предусмотрено. Эшелон подали в разгрузочный тупик до упора, у платформ откинули короткие борта и соединили их друг с другом. Вдоль эшелона получилась «дорога». Танки, пушки с тягачами, автомашины пошли по этой «дороге» своим ходом.

Мы в это время расставались со своими уже обжитыми теплушками. Под покровом ночи идем походной колонной. Подошли к населенному пункту Казаки, расположились в поле табором.

Артиллерийской стрельбы не слышно, значит до фронта еще далеко.

Начал действовать как начальник связи батальона. В штате у меня радист, несколько телефонистов и шофер. Материальная часть такая: радиостанция РБМ, телефонный полевой коммутатор, несколько телефонных аппаратов и много катушек телефонного кабеля, есть и транспорт — грузовая автомашина. ГАЗ — полуторка с брезентовым кузовом на четырех деревянных стойках.

Телефонистов моих в тылу никто не учил, не готовил. Наверное, решили, что в их работе ничего сложного нет, а может просто времени не было.

На первый взгляд никаких проблем в прокладке телефонной кабельной линии нет: протянул кабель, подключил телефонный аппарат и говори. На практике не все так просто.

Связь в любых условиях установить нужно быстро, и она должна быть надежной. Трассу прокладки кабеля следует выбирать наиболее короткой, но и такой, чтобы кабель трудно было повредить. Иногда требуется и замаскировать.

Линия связи однопроводная. Вторым проводом служит земля. Нужно уметь быстро сделать надежное заземление.

В реальных условиях, подчас под огнем противника, телефонист бежит с тяжелой катушкой кабеля за спиной.

Отечественный полевой кабель имеет медные и стальные жилки. Изоляция кабеля водостойкая. Кабель можно прокладывать во влажных местах, даже по дну реки. Кабель очень прочный. При сращивании такого кабеля, по неопытности, стальными жилками можно исколоть руки.

Каждую свободную минуту стараюсь проводить занятия со своими телефонистами. Слушают меня внимательно. Я ведь пока единственный «обстрелянный».

На улице еще зима, а ночлег попадается не каждый день. Выручает солдатская смекалка. Объединяемся парами. На двоих у нас две шинели и две плащ-палатки. Одну плащ-палатку и шинель кладем на землю, и ложимся на них, прижавшись друг к другу, а вторыми накрываемся. Не очень комфортно, но от холода спасает. Если удается раздобыть солому или лапник, это уже рай.

Снег сошел. На поле, расположенном рядом, копошатся люди. Они что-то ищут и собирают. Выяснилось, что поле то было картофельное. Осенью картошку не убрали, теперь ее собирают. Если собранный картофель соответствующим образом обработать, то получается сырье, из которого можно испечь не плохие лепешки.

Добычей подножного корма занялись и мы. Следует заметить, что питание у нас было двухразовое. Утром и вечером давали какую-то баланду. Вместо хлеба давали несколько сухарей на день. Говорили, что это равноценно 600 граммам хлеба. Трудно нам было, целый день на воздухе, да еще большие физические нагрузки. Чувство «легкого» голода преследовало все время.

Политическое руководство нашей бригады решило, что проявленная находчивость не украшает советского воина и запретила ее.

После запрета посещение картофельного поля стало равноценно проведению разведчиков в тыл врага. Вокруг поля поставили охрану. Для осуществления охраны привлекли новобранцев. Для них это первое боевое задание, даже боевые патроны выдали. К службе они относятся чересчур добросовестно. Страшно, если караульный прозевает неприятеля, и с перепугу сделает не предупредительный выстрел, а на поражение.

К счастью все наши вылазки заканчивались благополучно.

Однажды пришел к старшине получать табачок. Он меня огорчил, заявляет, что табачок мне не положен. Я расстроился. Сам я не курю, а табачок обещал товарищам. Видит он, что я расстроился, успокаивает, говорит, что теперь мне полагается не табачок, а сахар. Такое решение предложили наши «вечные спонсоры» — американцы. Они учли, что в нашей армии много некурящих. Это прежде всего женщины. Их много в медицине, войсках связи, ПВО. Порядочно и некурящих мужчин.

В народе поговаривали, что американцы дали шоколад, но у нас он превратился в сахар. Сахара полагалось 300 грамм на месяц. Это не бог знает что, но все же приятно. Из водостойкой ткани сшили мешочек. Получилось что-то вроде кисета.

Новолуние, погода пакостная, небо затянуло тучами. На дворе весна, а идет мелкий холодный противный дождик, как осенью. Скоро ночь.

Нашему подразделению подошла очередь идти в караул, патрулировать улицу поселка. Меня назначили разводящим. Это значит, что вся ночь для меня будет в хлопотах. Нужно менять патрули, разводить караулы, ходить проверять, как наряд несет службу. Придется мокнуть всю ночь.

В довершение неприятностей стало известно, что к нам направляется проверяющий полковник, по прозвищу «зверь», со свитой.

Прозвище дали ему не зря. Это человек, видевший свой долг в подсиживании, обливании грязью и вообще создании неприятностей для ближних. Он умел любое мелкое упущение, любой пустяк представить как крупное нарушение. Особенно доставалось караулам. Им он старался приписать потерю бдительности. Обычно он считал, что его не так остановил патруль, не так задержал караул и т.д. Беда была в том, что никто не мог понять, какие действия он считает правильными. Сам он этого не говорил.

Результатом его посещений обычно была серия взысканий. В большинстве случаев страдали невинные люди.

Ночь мне предстоит «веселая».

И вот эта ночь наступила. Темень непроглядная, новолуние. Небо невозможно отличить от земли. В такую ночь человека уже не видно в нескольких шагах от себя.

Во многих краях я побывал, но таких темных ночей, как в центральной России, нигде не встречал. Может такая темень из-за чернозема?

Подумалось, что «зверь» этим непременно воспользуется. Пойдет он с кем ни будь из наших штабных офицеров по улице, патрулей не заметит, а в рапорте напишет, что патрули отсиживались в хатах, в тепле, потеряли бдительность. Будет всем втык, больше всего мне и начальнику караула.

Что делать?

Покопался в памяти и, кажется, нашел выход из этого неутешительного положения.

Вспомнил, что где-то читал или слышал о действиях наших разведчиков в аналогичных условиях. Они заметили, что узенькая полосочка неба у горизонта чуть-чуть светлее земли. Если занять правильную позицию, то на фоне этой полоски можно различить движущегося человека, или любой другой объект.

Ура! Выход найден.

Родился простой план. Нужно найти удобное для наблюдения за улицей, на фоне горизонта, и замаскированное место, и там разместиться.

Деревенская улица широкая.

Посреди улицы нашли яму достаточных размеров, практически сухую, хорошо замаскированную растущей вокруг крапивой и бурьяном. Залег с патрулем в яме, ждем, действовать будем по обстоятельствам. Бесконечно тянется время, промокли, продрогли. Часов у нас нет. Чувствую, что подходит время смены караула. Нужно вылезать. Неужели обошлось и «зверь» не выползет на «охоту»?

И тут вдали улицу прорезал узкий лучик света. Где-то на короткое время открылась дверь в освещенное помещение. Решили подождать немного. Возможно это «зверь» вышел на улицу.

Слышу, к нам приближаются двое, говорят шепотом, слов не разобрать. Силуэты приблизились. Слышу незнакомый голос: «Я же говорил, что на улице никого нет».

Отвечает второй — голос одного из наших офицеров. Что он сказал, я не разобрал. Пора действовать, тени уже в нескольких метрах от нас.

Толкнул патрульного, он крикнул: «Стой, пароль».

Ответа нет, тени делают пару шагов. Патрульный кричит — «Стой, руки вверх, стрелять буду».

Тени продолжают двигаться, они совсем близко. Вижу, что перед нами офицер нашего штаба и «зверь». Наш офицер говорит: «Какой пароль, я офицер вашего штаба».

Это не правильно. Пароль должен знать каждый, кому положено. Если кто, не зависимо от звания и должности, пароль не знает, он является нарушителем.

Патруль командует: «Ложись!» и делает предупредительный выстрел. Это подействовало. Оба нарушителя плюхнулись в грязь, а к нам спешит резерв из караула.

Для всех было загадкой, как в такую темень нам удалось разглядеть нарушителей. Тайну свою я держал в секрете. Много позже поделился ею с нашими разведчиками.

За свою выходку ожидал суровую кару. Обошлось все благополучно, только немного поругали, но и похвалили одновременно. Потом частенько вспоминали это событие, подсмеивались над «зверем».

Для меня, как и для всех мальчишек тех предвоенных лет, ореолом романтики были славой овеяны тачанки, танкисты, летчики. Хотелось быть и тем, и этим. Все же верх взяла радиотехника. Еще меня манил станковый пулемет «Максим».

В каком-то смысле это тоже романтика. Что такое тачанка — пулемет на колесах. Первые бои, в которых пришлось участвовать, подтвердили веру в пулемет, как в серьезную боевую силу.

У нас в части проводились занятия с пулеметчиками. Глядя на них, невольно вспомнились слова известной песни «Два Максима»:

Музыка С. Каца, слова В. Дыховачного

Июль 1941 года

Автор так точно подметил настроение солдат, словно сам с ними рядом был в окопе.

Обуяло желание, кроме своей главной военной специальности, освоить пулемет.

Занятия посещать мне разрешили. В начале все не клеилось, то все пули мимо мишени, то ленту с патронами заест. Особенно трудно было освоить стрельбу короткими очередями. Нужно стараться, чтоб очередь была из трех пуль, и все пули попали бы, если не в яблочко, то хотя бы в мишень. Довольно быстро освоил эту премудрость.

Тогда я не знал, что нашему Верховному Командованию стало известно о том, что в середине 1942 года немцы хотят взять реванш за поражение под Москвой в 1941 году. С этой целью они создали мощную военную группировку западнее Курска, рассчитывали прорвать нашу оборону под Курском и нанести мощный неожиданный удар по Воронежу. Заняв Воронеж развивать наступление дальше в общем направлении на северо-запад, обойти Москву с востока и где-то между Москвой и Горьким соединиться с войсками Вермахта, наступающими со стороны Ленинграда. Тем самым завершить окружение Москвы.

Воронеж — крупный промышленный и транспортный центр. Город старинный, основан в 1586 году, как крепость для защиты от набегов крымских и ногайских татар. Петр I в связи с походом на Азов в 1686 году построил в городе верфь и адмиралтейство. После основания Петербурга верфь и адмиралтейство были переведены в него.

Только теперь стало понятно, почему наша бригада покинула обжитое место у поселка Казаки и все время находилась в движении, в постоянной готовности выступать в требующемся направлении.

В то время постоянные перемещения бригады между Курском и Воронежем восторга не вызывали. На каждой стоянке приходилось рыть щели и укрытия.

Дождей давно не было, более двух недель. Знаменитые воронежские черноземы обернулись для нас настоящей мукой. Сверху у них образовалась корка, прочная как цемент. Долбить ее впору только ломом, а у нас малые саперные лопатки.

Днем щель — хорошая защита при бомбежке и немного от солнца, а ночью — от своих танков.

Иногда рядом располагалась танковая часть. Частенько ночью заблудившийся танк проходил по расположению нашей части. Если спать не в щели, запросто раздавит.

Очередная временная стоянка в поле у Мичуринска. До 1932 года город назывался Козлов.

В предвоенное время о Мичурине и Мичуринске много писали и говорили.

Расположились возле знаменитого Мичуринского заповедника.

Народ в бригаде в основном сельский. Успехи Мичурина всем понятны, хотелось посмотреть на заповедник вблизи. Перед нами садовые делянки. Внешне они представляют собой запущенный плодовый сад, густо насажаны деревья, кустарники, все заросло травой, перепуталось. Встретился местный житель. Он объяснил нам, что это опытные участки, на которых проводятся эксперименты по естественному отбору сильных сортов плодовых деревьев. Увиденное несколько разочаровало, естественный отбор представлялся как-то иначе. Посмотреть на другие делянки не удалось.

Наше наблюдение прервало появление в небе немецкого самолета-разведчика, прозванного на фронте «рамой».

У немцев было два типа самолетов-разведчиков: «рама» и «костыль». Прозвище они получили за свой внешний вид. «Рама» — двухмоторный, двухфюзеляжный самолет, «костыль» — одномоторный, имеет хвост, отличающийся какой-то деталью, высоко поднятой над фюзеляжем. Самолеты эти напичканы разным разведывательным оборудованием и имеют броневую защиту брюха. Зенитного огня не очень боятся.

Появление их ничего хорошего не сулило. Обычно они или наводили бомбардировщики на цели, или корректировали огонь артиллерии. Еще это свидетельствовало о том, что передовая не так уж далеко.

Раннее утро, солнышко еще за горизонтом. Только начинает светать.

Проверяем полученное имущество связи, шофер возится с двигателем. Он тоже все проверяет.

Слабый утренний прохладный ветерок, на траве обильная роса. Мирная, благодатная обстановка. Не хочется думать о тяготах наступающего дня.

Снова в дорогу, ехать проселком километров 20–25, а может быть и больше.

Впереди колонна большегрузных машин. На сотни метров тянутся от них шлейфы поднятой пыли. Засуха, дождя не было давно.

На нашем пути небольшая речушка. На вид обычная, такая безобидная, степная речушка, с пологими песчаными берегами, глубиной не больше 30–50 сантиметров. Моста вблизи не видно.

Идущая впереди колонна машин спокойно перешла речушку вброд.

Наша машина на малой скорости смело въехала в реку. И тут беда, на середине реки заглох мотор. С нескольких попыток шофер его завел.

Тыр-пыр, а машина ни с места. Вылезли и попробовали машину толкать — ничего не получается, зарываются колеса в песок все глубже и глубже.

Пытаемся откапывать песок лопатами, тщетно. Машина садится все глубже и глубже, и садится на брюхо.

Заря все ярче и ярче. Красоты природы нас не радуют. Скоро появится «рама». Утром она всегда делает облет нашей территории. Мишени лучше, чем машина, застрявшая на переправе, не найти.

Машину пока не разгружаем, надеемся на избавление. На фронте взаимопомощь прежде всего.

Подошел студобеккер, это мощная машина, есть надежда что поможет. Шофер сразу согласился помочь, говорит: «Как это ребята сумели так крепко сесть?»

Соединили два буксировочный каната, его и наш. Буксир получился достаточно длинный, чтобы студобеккер встал подальше от уреза воды, где грунт уже плотный, надежный.

Завел наш спаситель мотор и газанул. И… наша полуторка ни с места, а он тоже основательно сел. Не разгадали мы ловушку, подготовленную рекой. Теперь уже здесь две мишени.

Тем временем солнышко поднимается над горизонтом. Нервы наши напряжены. Обидно, что сами сидим и помощника посадили.

К нам приближается туча пыли и дыма, а в ней танк – «тридцать четверка». В такое счастье трудно поверить.

Мы к танкистам. Говорим: «Ребята, помогите, дерните наши машины». Они видят наше бедственное положение, сочувствуют, какое-то время колеблются. Во-первых, они уже опаздывают, до вероятного появления самолетов противника им нужно прибыть на место, а с нами они провозятся около получаса. Во-вторых, дернуть они конечно могут, но что будет с машинами — могут разорвать их на части.

Все же танкисты пожалели нас, решили помочь. Если налетят самолеты, то нас наверняка разбомбят, а если дернуть, может и получится, машины уцелеют.

Цепляем к студобеккеру трос от танка, а он в руку толщиной. Танк медленно двинулся, студобеккер ни с места, а танк, несмотря на свои тонны, забуксовал. Мы встревожились, неужели и он «сядет».

Все в порядке, танк на месте.

Все ж решили еще попробовать, дернуть с ходу. Риск большой, но что делать, другого выхода нет. Сколько можно, танк сдал назад. Мы на всякий случай отошли в сторону, канаты могут лопнуть и зацепить.

Танк вперед, быстрее, быстрее, канаты натянулись, как струны.

Студобеккер оторвался от грунта и повис в воздухе, как своеобразный маятник, касаясь земли то левыми, то правыми колесами. Так продолжалось какое-то мгновенье.

Вдруг раздался звук, похожий на выстрел из пушки. Мелькнула мысль — неужели лопнул канат. Нет канаты целы. Это наша полуторка освободилась от речного плена и вылетела на берег словно пробка из бутылки шампанского.

Спасибо горьковчанам, крепкую делают технику.

Бежим к танкистам, поблагодарить. Они нас не слушают, побыстрее убирают свой трос и в путь, торопятся уехать с этого негостеприимного места.

Мы тоже следуем их примеру.

Начало июля 1942 года. С утра этот день ничем не отличался от других. Небо было голубое-голубое, безветренно, пели цикады, чирикали птички. Все как-то по-домашнему. А ведь где-то близко идет война.

Неожиданно неприятная новость: противник прорвал под Курском нашу оборону, движется в сторону Воронежа, в нашу сторону.

Приказ: «По машинам». Целый день куда-то едем, изнываем от жары и жажды. Пыль на дороге страшенная. Насквозь пропитались потом и пылью.

Вечером останавливаемся в поселке на шоссе Курск—Воронеж, всего в нескольких километрах от Воронежа.

Нам приказывают занять оборону на западной окраине поселка. Наш комбат приказал до ужина отрыть щели. Мы падаем от усталости, кроем комбата в уме по-всякому, но щели и укрытия роем. Другие комбаты разрешили своим солдатам поужинать и отдохнуть, а земляные работы отложили до утра.

Восток только заалел, а нас уже подняли на завтрак. Отдохнули всего часа три. Комбат сказал, что согласно приказу нам нужно встретить и остановить врага.

Поехали. Наш батальон впереди, затем штаб бригады и остальные батальоны. Боевое охранение не выслали, мы же в глубоком тылу. Движемся походной колонной.

Рельеф местности здесь слегка всхолмленный, подъемы и спуски тянутся на километры.

Далеко впереди показалась колонна машин, движущихся нам на встречу. Похоже это тоже мотострелковая часть. Нас это не удивило и не насторожило, привыкли, что одни едут туда, другие сюда, командованию виднее, кого куда послать.

Встретились, батюшки, да это же немцы. Ни у них, ни у нас разведдозоров впереди не было. Что не было у нас — это понятно, мы считали, что находимся в глубоком тылу, а немцы что думали?!

Едем дальше, свернуть некуда, слева и справа от проезжей части дороги глубокие кюветы. Так и ехали друг против друга, пока не добрались до удобного съезда направо. Так же поступили и немцы.

Впервые мы так близко посмотрели друг на друга.

Свернули с дороги и быстро развернулись в боевой порядок, немцы — тоже.

Поведение немцев странное, у них преимущество, их больше, а атаковать не спешат, залегли. Мы тоже залегли, пытаемся окопаться, но неудачно. Окаменевший чернозем плохо поддается нашим малым саперным лопаткам.

Комбат принимает решение отойти на окраину поселка. Нас это радует. У нашего батальона там готовые щели и траншеи. Окраина близко, далеко отъехать не успели.

Забираемся в отрытые вчера вечером щели, такими уютными они нам показались.

Вовремя забрались. Налетело более 20 самолетов противника и началась бомбежка.

Наши три зенитки отважно вступили в бой, сбили один самолет, еще один подбили, он задымил и улетел. Только силы были уж очень неравные.

Замолчали наши зенитки, остались от них только большие воронки в земле. Теперь мы беззащитны от авиации, наши истребители за весь день так и не появились.

Стало понятно, почему немцы не атаковали, ждали авиацию.

Мы в своих щелях и окопах чувствуем себя более-менее уверенно. Другие батальоны от бомбежки несут значительные потери.

В дальнейшем самолеты врага бомбили нас весь день, почти непрерывно. Чувствуя свою безнаказанность самолеты летали так низко, что чуть не задевали верхушки деревьев. У некоторых самолетов было что-то запоминающееся, то ли окраска, то ли номера, не помню. По моим наблюдениям летало три группы самолетов, поочередно.

Сел за телефонный коммутатор. Установил связь с ротами, есть телефонная связь и со штабом бригады. Радиосвязь пока не требуется. Посадил за коммутатор телефониста, а сам пошел проверить: что там с нашей машиной, и подготовить радиостанцию к работе. Иду огородами, вышел на картофельное поле. Снова налет авиации, падаю в борозду, радуюсь, глубокая. Бомбы рвутся все ближе и ближе. Чувствую, заметил меня летчик.

Взрыв совсем рядом, и я видимо потерял сознание на какое-то время.

Очухался, пришел в себя, смотрю — поле было зеленое-зеленое, а теперь черное, картошка сверху, а ботва в земле.

Раз соображаю — значит живой; пошевелил руками — целы, ноги — целы, стараюсь поднять голову и не могу. Голову точно магнитом к земле притянуло. Пробую поскрести голову ногтями и не могу, твердое что-то на голове и не чувствую прикосновение к волосам. Я ни на шутку испугался, что произошло — не могу понять. С помощью рук поднял голову, а она такая тяжелая, словно на ней два ведра воды стоят, руки опустить боюсь, вдруг шея сломается.

Кое-как поднялся, посмотрел на свою тень на земле и не узнаю себя, стоит какое-то чудище с огромной головой, на голове слой земли, прочный как камень.

Глянул на место, где лежал и глазам не поверил, рядом воронка, вокруг воронки валик, а в нем ямка – там, где была моя голова. Спасла меня картофельная борозда.

Подошли солдаты, сочувствуют, советуют обратиться к санитарам.

Я подумал-подумал и решил, что нельзя мне обращаться к санитарам, могут отправить в госпиталь, в тыл, кто же тогда будет обеспечивать комбату надежную связь.

Добрался до колодца, и там нашлись добровольные помощники. С помощью воды из колодца и помощников освободился от земляного «шлема».

Возникла новая тревога, уж очень холодная колодезная вода была, мог застудить голову, но ничего, все обошлось.

Пришел к машине, с ней все в порядке, замаскирована хорошо, рядом шофер с радистом отрыли щель. Радист установил связь с комбригом.

Вернулся к комбату, доложил о результатах проверки. Вскоре оборвалась телефонная связь со штабом бригады. Послал телефониста проверить линию, возможно где-нибудь обрыв.

Телефонист вернулся и доложил, что линия цела, но вместо штаба бригады воронка от авиабомбы.

Комбат снова послал меня к автомашине. Нужно установить радиосвязь со штабом бригады, может они переместились в другое место.

После первого визита к машине прошло 2–3 часа. Радист сидит со станцией в кузове машины и докладывает, что все время вызывает корреспондентов, но штаб бригады и батальоны на его вызовы перестали отвечать.

Снова налет авиации. Прыгаем с шофером в щель, радист Миша остался в кузове, говорит, что небось пронесет, не первый раз.

Над нами самолет летит низко, чуть верхушки деревьев не задевает, разглядел-таки нашу машину, бомбу положил точно. Взрыв. Нас в щели немного присыпало землей. Мы разгребли землю, вылезли — и к машине.

Впереди машины воронка, почти под радиатором, его разворотило. Брезент, что был над кузовом, рухнул. Осколки срезали четыре стойки, на которых он держался.

Жалеем радиста Мишу, зря парень погиб.

Стаскиваем с машины брезент — и чудо. Сидит наш Миша на ящике, как и сидел, на наше присутствие не реагирует. Его оглушило, понять не может, что же произошло. Пришел в себя, радуется. В кузове все искорежено осколками: и радиостанция, и катушки с кабелем. Один осколок, небольшой, застрял у Миши в каске, это и спасло его.

У немцев подошла артиллерия. Теперь между налетами авиации они нас обстреливают.

Рядом с нашим окопом, где находится комбат и мы, разорвался снаряд, ранены пулеметчики, замолчал наш последний пулемет. Немцы осмелели, наседают.

Комбат вспомнил, что я учился на пулеметчика, и приказал лечь к пулемету. У меня вроде получается, очередную атаку немцев отбили.

Сами собой вспомнились слова песни о пулемете и пулеметчике «Самовары-самопалы»: муз. А. Новикова, слова С. Алымева

Так шуточная песня написана в 1940 году. В 1941 прозвучала по-новому.

Нас все меньше и меньше. На левом фланге окружили взвод. В этом взводе те сибиряки, с которыми я ехал в поезде, отчаянные ребята.

К нам пробрался автоматчик из этого взвода. Он говорит, что если вернется с патронами, то взвод из окружения вырвется.

Комбат предложил ему взять несколько пачек патронов, но он отказался, сказав, что патронов нужно много, очень много. Не взял он и «цинку». Так называли запаянную коробку из оцинкованного железа с патронами, весом килограмм 20. Решил взять два ящика патронов, а это более 80 килограмм. Ждем, что будет. Ему нужно пробраться через окружение, через немцев, а это и без груза трудно.

Прошло какое-то время. В районе расположения окруженного взвода послышалась интенсивная автоматная стрельба. Что это, героическая гибель или прорыв? Оказалось, последнее. Теперь этот взвод с нами, это наша основная сила.

Потери немцев, судя по всему, больше наших. Они несколько раз атаковали, но успеха не добились. Мы видели, как скошенные нашим огнем падали и не поднимались целые цепи наступающих, а горстки уцелевших отходили на исходный рубеж.

Наши силы иссякли, а у немцев наоборот — прибывают, к ним подходят подкрепления. Передний край немцев уже лежит дугой вокруг нашего села.

В этом шуме и грохоте потерял чувство времени, оно словно остановилось.

Перед моим окопом что-то рвануло. Меня маленько оглушило и присыпало землей. Все в порядке. Все целы, только теперь и последнего пулемета нет, повредило его осколками.

Из трех батальонов бригады продолжает сражаться только наш, да и нас осталась только горстка.

Солнце все ниже и ниже. С надеждой ждем подкрепления, а его все нет и нет.

Вечер — это хорошо, кончатся налеты авиации, но с другой стороны — немцы поймут, что нас мало. Тогда… об этом думать не хочется.

Пока комбату удается создавать видимость присутствия в селе большого гарнизона. Он создал несколько подвижных групп, задача которых вести огонь, часто переходя с места на место.

Сумерки сгущаются. Немцы подходят все ближе и ближе. Охватывают нас слева и справа. Скоро кольцо замкнется. Комбат готовится к отходу. Неужели это уже поздно? В тылу показалась цепочка солдат. Они явно наступают на нас, быстро приближаются. Огонь мы пока не открываем, вглядываемся.

Да ведь это наши. К нам подходит пехотная дивизия. Чтоб им подойти на 2–3 часа раньше, все было б иначе.

Дивизия приняла удержанный рубеж, а мы идем на формировку.

Приказ выполнен, врага встретили и остановили. Цену заплатили дорогую, утром нас было более тысячи, на формировку пошло 22 человека.

Немцев, рвущихся к Воронежу, мы остановили и задержали на целые сутки. Высшее командование за это время могло много сделать.

Мы в резерве. Оружие отобрали и отправили нас в запасной полк.

Под Воронежем продолжаются ожесточенные бои, но все усилия противника овладеть полностью городом не удались. 6 июля 1942 года противник был остановлен и наша армия перешла к обороне. Немецкий план окружения Москвы сорвался. Приятно сознавать, что наша бригада сражалась не зря. Мы внесли, возможно, маленькую, но все ж лепту в этот успех наших войск.