Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Неожиданность

Идем по правому берегу реки Жижица. Река необычная, протекает у подножия Северных Карпат, параллельно Пруту и ненамного короче его. Только Прут река полноводная, а Жижица всего метров 50–80 шириной, довольно глубокая, глубина метра 2–3.

До фронта (передовой) километров 12–15. Чувствуем себя в глубоком тылу, идем бодро, с песнями.

В полдень подошли к небольшому, сделанному «на живинку» деревянному мостику через реку.

Далеко впереди на шоссейной дороге, пересекающей реку, заворачивающей там немного вправо и поднимающейся вверх, виднеется огромный каменный мост.

Нам предстоит перейти этот мост. Штаб полка должен разместиться в поселке, а подразделения полка — на местности между поселком и мостом.

Река, видимо, здорово разливается в половодье.

Полковая колонна здесь разделилась. Мы строем продолжаем движение к мосту, а все офицеры и обоз переходят деревянный мостик и направляются в Кирпицы. Им предстоит там решить квартирный вопрос и вообще все, что требуется для размещения на новом месте.

Было это в 12 часов дня с минутами. Время запомнилось, потому что привык проведению проверки связи по четным часам.

Далее события развивались стремительно.

Со стороны Ясс на шоссейке на большой скорости буквально выскочили три тягача с пушками на прицепе. Заднее, третье орудие свернуло на мысок справа от дороги, на наших глазах развернулось и повело огонь куда-то. Два других орудия продолжали двигаться к мосту.

Происшедшее озадачило. Что это значит? Если мы в тылу, зачем такая спешка у артиллеристов. Возможно, это учебная стрельба, но что-то не так.

Мы сразу посуровели, замолкла походная песня. Все внимание приковано к пушке.

Поэтому сперва не обратил внимание, а зря, на три «катюши».

Они выехали из поселка, переехали мост и движутся в нашу сторону, нам на встречу.

Не доезжая до нас с километр останавливаются и разворачиваются. Я не на шутку встревожился. Вдруг развернутся и шарахнут по нам. На фронте всякое бывает.

Тревожился не зря. Залп «катюш». Снаряды рвутся совсем рядом на пригорке, вдоль которого мы движемся. Залп не по нам, но от этого не легче.

Боеприпасы зря не тратят. Поведение пушки и «катюш» можно объяснить только одним: немцы где-то прорвали нашу оборону и стремятся захватить мост. Они уже спускаются по пригорку, не замечая нас. Понял это не только я, но и почти все бойцы в нашей колонне. Наше решение было быстрое и единодушное.

Колонна вдруг, без команд офицеров, разворачивается в боевой порядок. И вот мы уже почти бегом карабкаемся на этот склон.

Скорее, вперед и вперед, к виднеющимся впереди окопам.

Хорошо бы захватить их, пока немцы в растерянности. Приближаемся к траншеям и окопам, отрытым нашими солдатами когда-то ранее, при общем наступлении на Яссы.

Примерно в километре впереди нас просматривается еще траншея. Немцы отходят, отстреливаясь.

Траншея и окопы наши. Я и еще несколько сержантов пытались увлечь бойцов продолжить наступление. Если занять следующую траншею, наше положение было бы еще надежнее. Этого не произошло.

Солдат понять можно. Имеется готовая глубокая траншея и окопы полного профиля. Это в общем готовый надежный рубеж.

Я с радистом нахожусь примерно в середине, чуть ближе к левому флангу развернувшейся цепи.

Быстро разворачиваю радиостанцию. Необходимо установить связь с командованием и выяснить, что нам делать.

Надеюсь, что режим радиомолчания, учитывая сложившуюся обстановку, отменен и радиосети дивизии развернуты. Увы, эфир молчит, на мои вызовы никто не отвечает, а время идет. Что делать?

Вспомнил про секретный позывной. Решил, что наступил тот исключительный случай, когда им необходимо воспользоваться, даже в нарушение правил, без разрешения полковника.

Корреспондент ответил на удивление быстро. Командир «инкогнито», думаю, что это командир корпуса, потребовал доложить обстановку.

Как сумел — доложил. Командир пообещал оказать помощь, держаться и поддерживать с ним связь.

Весть об установлении связи быстро облетела весь полк, укрепила боевой дух бойцов. Они почувствовали, что не одиноки, не брошены на произвол судьбы.

Ко мне уже пробираются связные из батальонов. Раз есть связь — будут указания.

Противник активизируется. Налетела авиация, бомбит нас, мост и то одинокое орудие.

Бомбы сыпятся как картошка из мешка. Кругом взрывы, дым, пыль.

Ко мне в окоп земля сыпется то с одной, то с другой стороны. Перед окопом взрывается большая авиабомба, судя по размерам образовавшейся воронки, с тонну будет. Такие бомбы у немцев появились недавно.

Мы и радиостанция уцелели, а антенна изорвана в клочья. Это не беда. Антенна была не табельная, а суррогат из телефонного кабеля. Радист быстро разворачивает запасную.

Большого ущерба от налета нет. В полку потери незначительные, мост и одинокое орудие целы.

Вижу, как за рекой разворачиваются три разнокалиберные пушки. Значит, «инкогнито» действительно помогает, чем может.

Атакуют немцы. У них тактика стандартная — налет авиации, затем атака. Атаку отбили. Существенно помогала артиллерия.

Затишье продолжалось недолго. Снова налет авиации. Бомбить немцам помешали появившиеся в небе наши «ястребки». Активно действует зенитная артиллерия, расположенная у моста.

Снова атакуют немцы при поддержке трех танков.

Наша артиллерия подожгла два танка. Я видел, что снаряд попал и в третий танк, но он не загорелся, а куда-то уполз.

Наконец, удалось установить связь с дивизией и штабом полка, он находится в поселке за рекой, полковник тоже там. Дивизия поддержала морально, дала «ценные указания». Нужно держаться!

Полковник дал точные директивы для батальонов, а мне приказал, кроме обычной оперативной работы, корректировать огонь артиллерии.

Я приказал радисту найти штатных полковых разведчиков-наблюдателей, имеющих стереотрубу. С их помощью организовал корректировку артогня.

Глянул за реку, а там уже не три, а целых десять или двенадцать орудий. «Инкогнито» действительно нам помогает.

Вот и вечер. Бой затих. К нам уже прибыл полковник и перебралось большинство офицеров полка. Кончилась, наконец, моя напряженная деятельность в роли посредника между полковником, батальонами и артиллерией.

Теперь можно спокойно вздохнуть и оглядеться. Картину вижу впечатляющую. Земля кругом буквально вспахана бомбами, снарядами, минами, высоко в небо поднимаются столбы черного дыма от догорающих немецких танков. Мост и одинокая пушка целы.

Потери у нас есть, но не очень большие.

Бои на нашем участке продолжались еще пару дней. Затем перешли к обороне, начали устраиваться капитально.

Вгрызаемся в горный склон, сооружаем землянки. У меня с радистом Володей землянка небольшая, по бокам два земляных топчана, накрытых дощечками и сеном, посередине узкий проход. Крыша стандартная — три наката. Только у нас не бревна, а шпалы с разобранной узкоколейки. Рельсы достались саперам. В отличие от других землянок, у нас настоящая дверь. Дверь есть еще у саперов, у остальных вход завешен плащ-палатками.

Почти каждый день прилетают немецкие самолеты. Обычно пытаются бомбить мост, одинокое орудие, иногда и наши позиции. Только теперь не 41–42 годы, когда в воздухе хозяйничали немцы. Теперь в воздухе хозяева наши «ястребки». Они не дают возможности бомбить прицельно. Немцы сбрасывают бомбы куда придется и удирают. Воздушных боев они, как правило, избегают.

На обед сегодня мясной суп из кукурузной крупы и каша из нее же. Армии полагается питаться продуктами территории, на которой она находятся. Поскольку мы в Румынии, то должны питаться традиционными румынскими продуктами, а это кукуруза и чечевица.

Сложность в том, что наши желудки привыкли совсем к другому. У нас традиционны капуста, картошка, гречка и т.п.

Мы стали похожи на молодого обжору Гаргантюа из романа Альфонса Доде «Гаргантюа и Пантагрюэль», который, просыпаясь утром, пускал обильные «ветры». Мы тоже пускали «ветры», подчас «с шумом», и не только утром. Вот только причина у нас была другая, не обжорство, а несогласие с румынской кухней.

Разгорелся горячий спор — «ветер» газ горючий или нет. Большинство сошлось на том, что раз есть запах сероводорода — газ горючий.

Разрешить спор решили экспериментально. Нашелся доброволец. Он оголил ягодицы, кто-то поднес зажженную лучинку. Пыхнул голубой факел. Смельчак отделался легким ожогом.

Наш полковник никогда не напивался и обходился без крепких выражений. Если кто из подчиненных напьется или не сможет удержаться от многоэтажного выражения, следует суровое наказание.

Однажды стоим кучкой возле землянки, разговариваем о том, о сем. Среди нас полковой писарь Николай. Это такой типичный канцелярский жук. Даже форма сидит на нем как-то не по-военному, да еще очки на носу и лексика не солдатская.

Тут на него словно что-то нашло. Вдруг подкрепил свою речь забористым выражением. На свою беду не заметил он полковника, проходящего сзади.

Полковник все слышал. Нашего писаря послал для исправления на передовую в батальон. Полковник решил, что неделю подержит его на передовой, а затем привлечет для наведения порядка в батальонной документации. Прибыв в батальон, по специальности он был пулеметчик, с вполне понятным трепетом принял «максима», в указанном на передовой месте по всем правилам оборудовал огневую точку, даже схему с указанием ориентиров нарисовал.

В обороне мы больше месяца. Самое подходящее время для комиссионных проверок состояния передовой. Вот и сегодня прибыл очередной генерал со свитой. Проходя по траншее, заметил он нашего не совсем обычного пулеметчика, подошел, заговорил.

Комбат переживает: все было хорошо, обошлось без серьезных замечаний, а тут этот необстрелянный пулеметчик. Он такое может ляпнуть, что весь успех насмарку. Опасения комбата оправдались.

Николай вполне связно доложил генералу, что может подавить обнаруженную им у противника огневую точку.

Генералу доклад понравился и он приказал эту точку подавить, что Николай и выполнил. За успешное выполнение приказа генерал наградил Николая медалью, а комбату объявил благодарность.

Полковник в шутку сказал вернувшемуся из батальона Николаю, что если бы он его не наказал, не было бы у него медали.

Рассказали мне такую быль.

Немцы при поддержке танков атаковали нашу пехотную часть.

Пехотинцы получили приказ отойти на занимаемый ранее рубеж.

Большинство воинов — молодые ребята. Они быстренько поднялись и двинулись по траншее в тыл. По дороге растолкали задремавшего, разомлевшего на солнышке, «старичка». «Старичками» назывались солдаты, которым более 40 лет.

«Старичок» спросонку немного покопался, все уже пробежали, он остался один.

Выглянул он из окопа, а на него немецкий танк чуть не наехал.

В окопе были приготовлены противотанковые гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Он бросил под гусеницу гранату, а затем бутылку с зажигательной смесью. Танк загорелся, а он побежал. Оглянулся, а на него снова танк наезжает.

Так было несколько раз.

Выбился он из сил, сел на дно траншеи. Ну, делал все как учили, а танк все едет и едет, пусть будет что будет.

Солдаты по траншее идут обратно, говорят: «Тебя командующий вызывает». Он думал, что в трусости обвинять будут.

Пришел он к командующему и говорит: «Не трус я, все делал как нужно, четыре раза бросил гранаты и бутылки, а он все идет и идет».

Командир ему говорит: «Не трус ты. Ты поджег четыре немецких танка, ты помог отбить танковую атаку».

За этот подвиг ему присвоили звание «Героя Советского Союза».

Однажды утром просыпаюсь в своей землянке. Чувствую невероятную усталость, задыхаюсь, вот-вот потеряю сознание. Мной овладевает апатия, не хочется двигаться, даже думать не хочется. Мелькнула мысль: похоже на применение противником ОВ [отравляющих веществ].

Понимаю, что нужно перебороть себя, немедленно что-то делать, найти противогаз, выбраться наружу.

Инстинктивно ищу противогаз, шарю кругом рукой. В землянке кромешная тьма, ничего не видно.

С ужасом вспоминаю: нет у меня противогаза. Никто, в том числе и я, не верил в вероятность применения ОВ, к хранению противогазов относились халатно. Я его то ли выбросил, то ли потерял, осталась только сумка.

Мобилизую все оставшиеся силы на спасительный рывок, которого хватило лишь на то, чтоб свалиться с топчана, толкнуть дверь и чуть-чуть высунуться наружу.

Непроизвольно сделал глубокий вдох. Перед глазами пошли разноцветные круги, закружилась голова. Дышать стало легко, постепенно возвращаются силы и сознание. В землянке остался товарищ, радист, нужно его спасать.

Набрал в легкие побольше воздуха и нырнул в землянку.

За ноги вытащил товарища. Он постепенно приходит в себя, никак не поймет в чем дело. Но вот все в порядке.

Стало понятно в чем дело. В воздухе землянок пахнет сероводородом. Это последствия вчерашнего «кукурузного» ужина.

Теперь забота о других землянках. Где вместо дверей занавески – атмосфера полегче. Тревогу вызывают саперы. У них землянка добротная и дверь закрывается плотно.

Подошли к их землянке, открыли дверь, все лежат без сознания.

Мы с радистом и подоспевшие санитары стали приводить саперов в сознание, проветривать их землянку.

В конце концов все благополучно закончилось. Медики меры приняли, такое больше не повторялось. Ну, а мы? Мы вспоминали о этом событии, как о забавном анекдоте из серии «Нарочно не придумаешь!»

Дежурю на радиостанции в помещении у полковника. Коротаю время между очередными сеансами проверки связи, проводимыми по четным часам.

Конвоир привел двух штрафников. К полку придана штрафная рота, командир которой на правах комбата.

Штрафников принимает полковник и после беседы с ними направляет их в роту.

На вид арестанты — бравые ребята с хорошей военной выправкой, на гимнастерках следы от снятых многочисленных наград. Впечатление трусов, предателей они не производят.

Полковник спросил, за что их осудили. Сперва они не отвечали, ссылаясь на то, что все описано в сопроводительной бумаге, затем все рассказали. …

Мы друзья, майоры, летчики-истребители. Полеты, пока фронт в обороне, через день. Сегодня летает одна эскадрилья, завтра другая и т.д., по очереди.

Очередной летный день закончился. Завтра выходной. Вернее, свободный от полетов день. Наступил вечер. Аэродром на окраине города.

Решили пойти в город, посидеть в ресторане. Пригласили с собой официантку Таню из офицерской столовой. Сидим в ресторане за столиком, беседуем. По очереди танцуем с Танюшей. Пьем чуть-чуть.

Завтра по графику свободный день. Но фронт, есть фронт, всякое бывает. Может возникнуть необходимость полетов.

К нашему столику подходит генерал, приглашает Таню на танец. Она отвечает, что ее раньше пригласил один из майоров. Генералу ответ не понравился. Он говорит:

— Сейчас мы эту помеху устраним. Ну-ка майор, встать, шагом марш из ресторана.

Майор отвечает:

— Товарищ генерал, мы же в ресторане, зачем такой тон?

Генералу ответ не понравился. Он закричал, что это бунт, не выполнение приказа и схватился за пистолет. Видя это второй майор, а ведь он летчик-истребитель, быстрее генерала выхватил свой пистолет и выстрелил ему в ногу.

Первый майор тоже не растерялся, тоже выхватил пистолет и выстрелил в люстру. Шум, гам, патрули, трибунал.

Судья спрашивает: кто, куда стрелял. Майоры отвечают судье, что стреляли в люстру. Судья: а как попали в ногу?

Отвечают:

— В ногу пуля попала рикошетом.

В конце концов бравые стрелки попали в штрафную роту.

В боях штрафная рота участвует, как все подразделения полка. Достается ей все же больше, чем другим. В бою она на наиболее напряженном участке.

Когда воинская часть, в данном случае наш полк, длительное время находится в обороне несколько впереди основного рубежа выставляется боевое охранение, в которое направляется небольшое подразделение. Смена подразделения проводится по графику. Штрафная рота в боевом охранении находится постоянно.

Прошло недели две. Летчики обратились к полковнику с просьбой принять их и обсудить задуманную ими рискованную операцию — захватить пленных. Их также волновал вопрос: если они захватят пленных, их реабилитируют или нет?

Полковник ответил, что если захватят, то реабилитируют.

В плен они намеревались взять немецких пулеметчиков. У немцев несколько впереди передовой располагалось пулеметное гнездо. Сидящие там пулеметчики давали очередь каждые полчаса.

Для приема пищи гнездо не покидали. Было слышно, как три раза в сутки гремят котелками. После обеда они дают очередь.

После этого они наверняка расслабляются, теряют бдительность. Это самое подходящее время для нападения на них.

Немцы встревожатся только через тридцать минут, если не будет очередной очереди. За эти тридцать минут можно успеть оглушить и утащить немцев до ближайшего укрытия. Ну, а дальше — уже как получится.

Полковник разрешил летчикам осуществить их замысел. При этом он брал на себя большую ответственность, рисковал. Ведь никто не знает, что на самом деле на уме у летчиков, может, они в плен сдаться хотят.

Полковник предложил смельчакам помощь, можно поддержать их огнем или еще что-нибудь сделать. Смельчаки от помощи отказались, сказали, что для успеха необходимо, что было как всегда, чтобы немцы ничего не заподозрили.

Утро. С передовой доложили, что смельчаки начали исполнять свой замысел. Я нахожусь на НП, внимательно разглядываю нейтралку, довольно ровное поле с невысокой растительностью.

Ничего движущегося не замечаю, здорово ребята маскируются.

Время обеда. Немцы погремели котелками, дали очередь из пулемета. Мы замерли в ожидании, что сейчас будет? Прошло тридцать минут. Прошло еще несколько минут. Пулеметной очереди не слышно. Очевидно, первая часть замысла удалась.

Вдруг немцы открыли шквальный огонь по всей нейтралке из всех видов оружия. Теперь вопрос: удастся ли нашим укрыться от такого сокрушительно обстрела.

В неведение прибываем до вечера. Конечно, переживаем за ребят, желаем им удачи.

Уже стемнело. Все меньше и меньше надежды на их возвращение. Вздрагиваем при каждом звонке телефонов, но они все не о наших смельчаках.

Как-то неожиданно прозвучало сообщение телефониста — вернулись ребята, притащили пленного.

Прибыли летчики, рассказали, как все было. На зорьке удалось скрытно подползти очень близко к пулеметному гнезду и там притаиться. Дождались, когда у пулеметчиков наступит обед. Они погремели ложками в котелках, дали очередь из пулемета.

Пленных всех положили сверху, на всякий случай, как живой щит. Хотя надеялись, что немцы вблизи от своей передовой обстреливать не будут.

Одного немца шальная пуля все же нашла. Притащили наши герои одного немца и пулемет.

Полковник решил, что летчики совершили подвиг, себя реабилитировали и наградил их медалями. Летчикам вернули звание, погоны, награды, а их было порядочно, у каждого по два ордена «Красного знамени» и другие.

Летчики посочувствовали генералу, сказали, что побыли здесь две недели, реабилитировали себя, даже по медали заслужили, а генерал еще долго пробудет в госпитале.

Больше двух месяцев прошло с тех пор, как нашим домом стала землянка у подножия гор.

Река совсем близко, за проселочной дорогой и узкой полосой, покрытой изумрудной травой. Близок локоть, да не укусишь. Купаться не разрешали из соображений маскировки.

Больше двух месяцев полк в обороне. У нас некоторая передышка. Активных действий нет. Радиостанция у меня в постоянной готовности. Включаю ее каждый четный час для проведения сеанса связи (проверки).

В отличие от нас, все лето саперы трудились напряженно, одни строили мосты через реку, другие в поле, на противоположном берегу, устанавливали группы высоких столбов и натягивали на них маскировочные сети, еще что-то рыли в разных местах.

Смотрю я на результаты их трудов и думаю, что это: попытка заставить противника подумать, что здесь скрытно концентрируются наши войска, или действительно готовится большое наступление.

Мост и одинокое орудие не пострадали. Это заслуга наших летчиков и зенитчиков. Много раз авиация противника пыталась прорваться к этим целям. Каждый раз наши «ястребки» стремились вступить в бой с немецкими самолетами. Отдельным самолетам все же удавалось прорваться к целям. Здесь своими активными действиями зенитки помогали нашим летчикам.