Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Война

Сегодня 22 июня 1941 года.

День этот у нас в части начался как обычно, в 6 утра подъем и построение. Должна начаться зарядка, а мы все стоим, пауза затягивается, чувствуется, что происходит что-то необычное.

Действительно, объявили, что началась война, бомбили Киев и другие города, всем быть в боевой готовности.

Началась война, к которой мы усиленно готовились, но в реальность опасности не хотелось верить. Масштабы начавшейся войны мы еще не представляли. Мы еще не осознали, что этот день разделит мир на вчера и сегодня. Вчера в мире был мир, а сегодня, в разделившемся на два непримиримых лагеря мире, началась грандиознейшая из всех, когда-либо бывших на земле войн, война.

В это не хотелось верить. Погода прекрасная, птички поют, на небе легкие белые облачка. Неужели война взаправду? Эту идиллию нарушил шум пролетающих вдали «чужих» самолетов, затем в направлении Риги послышались отдаленные взрывы. Все же война. Это правда.

У нас все в движении. Погрузились на машины и уехали батальоны.

Все силы оставшихся в полку солдат направлены на маскировку лагеря и других объектов. Нас не бомбят, но готовым нужно быть ко всему.

Естественный вопрос — почему бомбят, где же наши истребители и вообще средства ПВО? До границы от нас порядочно.

В 12.00 получили и мы приказ. Нам нужно прибыть в Двинск и там ждать дальнейших указаний.

В Двинск ехали поездом. До места добрались к вечеру.

О Двинске было кое-что известно. Основан он в 1278 году. Крупный железнодорожный узел на пересечении дорог Рига—Орел и Ленинград—Вильнюс, расположен на западном берегу реки Двина, по латвийски Даугава, отсюда и название города.

Город имеет богатую историю, являлся форпостом для русских и ливонских князей, неоднократно переходил то к Польше, то к России. В 1582 году польский король Стефан Баторий построил замок, сохранившийся до наших дней. В 1656 году город был взят войсками царя Алексея Михайловича и переименован в Борисоглебск, затем снова перешел к Польше, затем снова к России.

К первой половине 19 века здесь русское правительство построило мощную крепость. В первой мировой войне Двинск играл роль сильного опорного пункта. Теперь это латвийский город. Воображение рисует двинскую крепость похожей на Петропавловскую в Ленинграде. Там равелины, бастионы, орудийные позиции.

К вечеру прибыли в Двинск. Остановились не в крепости, а где-то на окраине города. Это меня несколько удивило: почему группа штаба округа не в крепости? Все просто, но непонятно; после присоединения Латвии к СССР крепость разоружили, а гарнизон, теперь названый укрепрайоном, куда-то перевели. В крепости разместилась какая-то пехотная часть, не было ни обычной, ни зенитной артиллерии.

Справа послышался рев самолетов, с моторами, работающими на пределе. В небе появилось два истребителя, наш И-15, прозванный «ишаком» и немецкий Мессершмидт Me-109 (мессер).

Идет первый воздушный бой этой войны, наблюдаемый мною.

«Ишак» в трудном положении. Этот самолет внешне похож на «кукурузник», тоже с параллельными крыльями, конструкция из палочек, обтянутых брезентом, тихоходный, но очень маневренный. «Мессер» цельнометаллический, быстроходный.

Силы у самолетов явно неравные.

Наш лавирует, пытается уйти от наседающего «мессера». Только исключительное мастерство пилота позволяет ему ускользать от атак «мессера», а тот старается прижать его к земле и расстрелять.

Они все ниже и ниже.

Мне жалко нашего, он показывает чудеса пилотажа, но шансы его невелики. Наш почти прижат к земле, но «мессер» рано празднует победу.

Впереди у самолетов церковь, наш ловко пролетел между куполами, «мессер» за ним, но что-то не рассчитал, задевает крылом купол и взрывается. Мы ликуем, мастерство победило!

Утром получаем новый приказ: необходимо установить связь штаба округа, теперь он стал Западным фронтом, с передовыми частями. Связь ведь была по воздушным проводным линиям, видимо их разбомбили.

Приказы нам отдают, а об обеспечении нас питанием забывают. Возможно рассчитывают на то, что у нас у каждого в вещмешке лежит НЗ на несколько дней. Воспользоваться им можно только с разрешения командира.

В НЗ все есть, кроме разрешительной команды.

В конце второго дня решили, что чрезвычайные обстоятельства заменяют приказ, и НЗ можно воспользоваться.

Можно развести костер и сварить вполне приличную пищу, но тогда мы до этого не додумались, да и времени было маловато, развернули брикеты, попробовали жевать — что-то не получается.

Манит банка с тушенкой, но вопрос как открыть, ни ножей, ни открывашек у нас нет. Наконец сообразил, что у винтовки есть штык.

Где-то слышал или читал, что солдат штыком все может сделать. Проткнуть банку штыком можно, но вдруг он зазубрится? В казарме за малейшую царапину на винтовке, штыке — строго спрашивали. Все же решился, открыл штыком. И банка открыта, и штык без царапин.

Для выполнения нового приказа нам дали две полуторки, а для защиты придали танк Т-7. Одна машина предназначалась для нас, а вторая для наспех собранных «штатских» монтеров, объем предстоящих работ пока неизвестен.

Поехали. Впереди танк, за ним мы. Лес вплотную к дороге. Нервы у всех напряжены, в лес вглядываемся неспроста, перед выездом нас предупредили, что в этом районе противник высадил крупный парашютный десант.

На самом деле это был не десант, а прорвавшиеся передовые части противника, десант видимо тоже был.

На пути встретился небольшой городок. Постройки деревянные, жители его покинули.

Городок горит, тушить его некому. Необычность пожара в том, что если загорится один дом, выгорает весь квартал.

Происходит это так: между домами забор, штакетник, плотно примыкающий к домам. Дом горит, огонь доходит до штакетника и он загорается, от него загорается следующий дом и т.д. Влияет и погода.

В обычно дождливой Прибалтике стояли ясные сухие дни.

Нашли почту. Обслуживающего персонала на почте не было. Проверили наличие связи. Связь с Двинском есть, с передовой нет.

Едем дальше. Справа в лесу проглядывается аэродром, весь заставленный красивыми серебристыми машинами. Опять непонятно, почему такие машины стоят, а «ишаки» воюют. Судя по всему, на аэродроме не было горючего, и он с самолетами достался немцам.

Снова на пути город, покинутый жителями.

Пожаров нет, но есть следы недавних боевых действий, на земле два или три трупа в штатской одежде, валяются стреляные гильзы.

Вот здание почты. Персонал здание покинул.

Возле почты на земле лежит мужчина в штатском. Похоже, что убитый, возле головы лужа крови.

Между домом и мужчиной сидит кот. В таком состоянии испуга я никогда не видел животных, шерсть дыбом, глаза налитые. Чтобы выбраться, ему необходимо перепрыгнуть через труп. На это он не решается. Вытащили мы его.

Проверили связь. Опять то же: с Двинском связь есть, с передовой нет.

Нам приказали побыстрее возвращаться. Колонна наша перестроилась. Впереди идут машины, а танк сзади. Вернулись без происшествий.

На третий или четвертый день нам приказали прибыть в пункт, расположенный на восточном берегу Двины. Подъехали к мосту через Двину. Тут столпотворение, перемешались организованно отступающие части и паникеры. Коменданту переправы хлопот хватает. Проезд через мост только по специальным пропускам. У нас такой пропуск был.

Как ни старались, свой штаб мы не нашли. У дороги увидели генерала. Он был среднего роста, плотненький, немного похож на Лелюшенко. Мы набрались смелости и обратились к нему с вопросом, не знает ли он где размещается наш штаб. Нам он ответил, что это ему неизвестно, ему поручено организовать здесь рубеж обороны, а Двинск наши уже оставили, поэтому данными ему полномочиями он оставляет нас и приказывает участвовать в обороне, как взводу пехоты. Так я стал командиром отделения, а затем связным у командира взвода.

Создаваемая линия обороны пересекала шоссе Двинск—Резекне. С юга метрах в трехстах от шоссе тянулся лес, с севера тоже лес, но до него значительно дальше.

Новая должность — связной — связана с повышенным риском. Взвод окопался, противник ведет интенсивный огонь. У командира взвода есть свои решения поставленной задачи, для их реализации нужно дать указания пулеметчикам, командирам отделения. Передавать его приказы — вот мой долг.

Где короткими перебежками, где по-пластунски добирались до адресатов. Пока я бегал, обстановка изменилась. Опять бегу, ползу, и так целый день. Вечером удивляюсь, что еще цел.

Генерал оказался очень талантливым военачальником. В его распоряжении оказалось очень разношерстное войско, в нем были пехотинцы, саперы, артиллеристы, кавалеристы и т.д. Генералу удалось не только остановить наступление противника, но и участвовать в нашем контрнаступлении. Тогда этого я не знал. Узнал об этом гораздо позже. Почти все время находился в бою, у этого же шоссе.

Приказали занять оборону на опушке леса недалеко от шоссе, вскочили, бежим. Противник нас обстреливает. Точно споткнувшись упал один, другой. До леса осталось метров сто. Чувствую — не добежать, подстрелят, упал, ползу по-пластунски.

Лес совсем близко, но сил ползти больше нет.

Слышу: летят самолеты, повернулся лицом вверх, наблюдаю. Самолеты совсем близко, летят низко, начали бомбить. Одна из брошенных ими бомб взорвалась недалеко от меня. Как рой шмелей летят и жужжат осколки, чувствую один «мой». Мне бы немного в сторону откатиться — не могу, точно что-то пригвоздило к земле.

Как палкой ударило по бедру, попал один осколок, да еще в такое место, что чуть-чуть мужского достоинства не лишился. Боли не чувствую, вижу на брюках кровавое пятно расползается. Осколок еще был и «горячий», край раны обожгло немного. Чувствую ранение сквозное.

Индивидуальный перевязочный пакет у меня был. Спустил штаны, стал перевязывать рану. Сверху дырка небольшая, а снизу побольше, да еще края обожжены. Пакет рассчитан на сквозную рану, на бинте две салфетки, разместил одну сверху, другую снизу, замотал туго, как учили.

Пробую подняться. Это трудно, стало больно, но терпеть можно. Опираясь на винтовку двигаться тихонько могу. Теперь вопрос — куда идти?

Своих нигде не видно. Продвинулись они вперед, или отошли назад пока я перевязывался, трудно сказать. Побрел я в лес, не хочется думать, что силы иссякнут, и тогда...? Было это 29 июня.

Вышел к лесной дороге, догоняет меня десантный батальон. Ребята бравые, идут строем, организованно. Подъехала их автомашина с имуществом. Комбат мне сказал, что километров в тридцати отсюда город Резекне, там находится госпиталь, мне нужно туда. Мне повезло, они движутся в эту сторону, и на своей машине провезут километров двадцать, а дальше мне добираться, как сумею.

Как прошел эти километры, не знаю. Уже ночью добрался до госпиталя. Винтовку дотащил и сдал. В приемном покое посмотрели мою повязку и сказали, что до операции ее трогать не следует, сделана достаточно надежно.

В здании все забито раненными. В коридоре нашел свободную лавку и лег. Нет сил добраться до столовой, а оттуда такой аромат, так вкусно пахнет. Решил, что отдохну немного, а потом поем.

Получилось иначе, я то ли заснул, то ли потерял сознание, разбудила меня старушка няня, она говорит, что нужно идти на комиссию, на эвакуацию. Эвакуируют только «ходячих».

Я бодро поднялся и тут же сел, стоять могу, идти-то не могу. Обидно, тридцать километров прошел, а несколько шагов сделать не получается.

С помощью старушки няни добрался до комнаты, где была комиссия. По дороге няня объяснила, что от меня требуется. Мне нужно собрать свою волю и пройти самостоятельно от двери до стола, за которым заседает комиссия, дальше она мне поможет.

Вошли в комнату комиссии. До стола пять шагов. На меня никто не смотрит. Комиссия занята раненым, стоящим у стола. Не успел он отойти от стола, как вызывают следующего.

Следующий я. Сумел я как-то пройти эти пять шагов, буквально свалился на столешницу, оперся руками, чтобы не упасть. Комиссия из трех человек. Задали мне несколько вопросов, на меня и не смотрят, что-то пишут. Один из них сует мне в карман гимнастерки картонную карточку и кричит: «следующий». Перебирая по столешнице руками добрался до угла стола.

Потащила няня меня к противоположной двери, открыла ее, а там стоят санитары с носилками. Она им и говорит: «вот еще один носилочный». Санитары поругались немного, но уложили на носилки и потащили.

Лежу на полке в вагоне санитарного поезда. На стенах вагонов и на крыше красные кресты. Нетерпеливо пыхтит паровоз. Назначенное время отправления поезда давно прошло, а раненых все везут и везут. Отправляться эшелон должен был ночью, пока темно и вероятность налета авиации невелика.

Когда поезд тронулся, из-за горизонта уже показалось солнышко. Прошло часа полтора, появились немецкие самолеты. Заметили нас, заходят для бомбежки. Поезд остановился. Раненые, кто может, вылезли из вагонов, бегут подальше от поезда. Я тоже вылез, только бежать не могу, сел и жду: что будет дальше. Самолеты сделали еще один заход, постреляли и улетели. Бомбы попадали кругом, в эшелон не попали.

После бомбежки паровоз цел, вагоны так изрешечены осколками, что светятся насквозь.

Прошло немного времени. Паровоз гудит, собирает расползшихся раненных. К поезду кто идет, а кто ползет.

Жаль тех, кто далеко ушел, обратно им не добраться. Через некоторое время поезд тронулся. Проверять — все вернулись или нет — некому.

Приехали в Великие Луки, снова в госпиталь, он весьма солидный.

Первым делом меня потащили в ванную, положили на деревянную решетку, закрепленную на ванне, помыли и к хирургу на стол.

Мыли санитарки, десятиклассницы, еще не разучившиеся стесняться при виде голого мужика.

Дырка в ноге получилась порядочная. Хирург был вынужден вырезать обожженное мясо. После операции не то что ходить, шевелиться не могу.

По радио передали, что наши войска в результате контрнаступления отбили у немцев Двинск. Это сообщение несколько ободрило меня. Я тоже участвовал в этой операции и не зря пострадал.

Успех под Двинском был кратковременным. Противник снова его захватил и развивает наступление дальше.

Появились радужные мечты — полежу, начну вставать и ходить. Увы, мечты остались мечтами. Прошло два дня и снова эвакуация.

Нас снова грузят в тот же израненный эшелон. Через день-два немцы заняли Великие Луки.

Эшелон идет на восток. Для заправки паровоза — остановка на какой-то станции. При виде нашего поезда женщины плачут, мужчины хмурятся. Действительно, впечатление наш эшелон производит неповторимое, все вагоны иссечены осколками, дыры большие, видны перевязанные раненные, у некоторых перевязки в крови.

Наш санитарный поезд первый на этой дороге. Тревожила мысль, что не мог наш поезд забрать всех раненных из госпиталя в Резекне. Следовательно, они остались у немцев. Так впервые столкнулся с жестокой правдой войны.

Эшелон все дальше и дальше идет на восток. Немцы продолжают наступать. Расстояние между ними и нами, нашим эшелоном, теперь измеряется не километрами, а днями. Так вот, от нас до них один-три дня.

Непродолжительная остановка — и снова в путь. Теперь в город Калинин, раньше он назывался Тверь. Это название теперь вернулось к нему. Происходит оно от названия реки Тверца.

Госпиталь в здании педагогического института. Здание института красивое, в помещениях потолки высокие.

Моя палата — актовый зал, нас в нем человек 50. Из-за переездов рана загноилась. Неделю провалялся, даже сидеть не мог. Сегодня могу сесть на койке и даже решился немного постоять на полу.

Сосед у меня узбек. У него два пулевых сквозных ранения в живот. Кушать ему не дают, весь его рацион — это один стакан в день сока или воды, обед заменяет капельница. Его готовят к эвакуации в тыл.

В зале на удивление тихо. Разговариваем потихоньку. Раненые — народ терпеливый, никто не стонет, не жалуется. Сегодня по радио услышал новую песню «Отечественная война». Она полна оптимизма, патриотизма. Вполне отвечает нашему настроению, вселяет веру в победу над врагом. Вот эта песня.

В институте хорошая библиотека. Удалось прочесть замечательную книгу Леона Фейхтвангера «Иосиф Флавий». Писатель в предвоенное время был весьма популярен. Достать какую-либо его книгу считалось большой удачей.

Этот роман по своему содержанию по насыщенности и драматизму событий, весьма созвучен с происходящим вокруг.

Юноша Иосиф — сын знатного и богатого израильтянина, живущего в Риме, лучший друг сына римского императора Тита.

По чертежам Иосифа сооружен великолепный арбалет. Иосиф и сын императора испытывают его на стрельбище. Происходит несчастный случай, сын императора погибает. Косвенный виновник беды Иосиф, но император его прощает.

Иосиф талантливый военный и ученый. Тит поручает Иосифу разработать план похода на Израиль.

Когда начался поход, Иосиф попросил Тита отпустить его в Израиль. Тит согласился. Иосиф знал, что силы не равны, Израиль обречен. Он пытался добиться мирного решения возникшего спора. Вопреки уговорам Иосифа, Израиль не изменил свою позицию и началась война.

Иосиф создал сильнейшие укрепления на пути к Иерусалиму, надеялся на подготовленном им рубеже остановить римлян. На этом рубеже сражение длилось несколько дней. Впервые в истории римляне были остановлены. В битве наступил такой момент, что еще одно небольшое усилие одной из сторон — и победа. Иосиф попросил помощь у израильских владык, но ему отказали, мотивируя тем, что это ослабит оборону Иерусалима. Овладев рубежом Иосифа, римляне легко расправились с гарнизоном Иерусалима. Город разграбили и сожгли знаменитый иерусалимский храм. Богатства храма были столь велики, что по воспоминаниям очевидцев, из него текли ручьи золота и серебра.

Иосиф снова возвратился в Рим и занял высокий пост при императоре. Ему поручено сватовство Тита и египетской царицы Береники, славившейся красивой, неподражаемой царственной походкой. Расположение Береники искали правители многих стран. Весь мир следил за ходом событий. Брак Тита и Береники приводил к объединению Рима и Египта, создавалась небывало мощная империя. Это обстоятельство почему-то устраивало большинство государств. Вышло иначе. На пути в Рим Береника упала с лошади и сломала ногу. Как она ни старалась, но свою царственную, неподражаемую походку, восстановить не смогла. Тит влюбился в нее именно из-за ее царственной походки. Свадьба не состоялась. Вместо женитьбы разразилась крупная война.

Трудно сказать, как повлиял бы на мировую историю этот брак, если бы он состоялся. Возможно, мир был бы совсем другим, может и этой грандиозной войны не было.

Сегодня у меня праздник, принесли костыли. Две недели я был пленником кровати, очертели «утка» и судно.

С завистью следил за первыми шагами товарищей. Трудные это были шаги. Многие, сделав несколько первых, неуверенных шагов, падали.

Опыт их учел, сделал шаг, другой, третий. Ура! иду. Двигаюсь к стене, это ведь опора, до нее шагов семь-восемь. Дошел, постоял немного, отдохнул. Теперь путь к туалету. Отважно сделал несколько шагов и, что, что? Потолок пошел вниз, пол вверх.

Опыт товарищей все же помог. Не упал, а тихонько сполз на пол. Посидел, поднял костыли и пошел, уже без приключений. Теперь я «ходячий».

Появилась общественная нагрузка, нужно помогать «лежачим» закурить. Табачок раненым выдают, бумага для самокруток есть — библиотека большая, институтская. День большой, чтобы продлить удовольствие закуривают по очереди и, сделав несколько затяжек, передают самокрутку друг другу. Вернее, должны передать, а они сами лежачие, да еще лежат в разных местах. Один закурит, и передает «ходячему» для передачи следующим.

«Ходячий» идет медленно, сам еле-еле ходит, чтобы самокрутка не потухла должен сам затянуться. Поэтому ему завидуют и уговаривают затягиваться поменьше. Тут я оказался находкой, ведь некурящий. Несу окурок и не затягиваюсь, так чуть-чуть потяну, чтобы не потух. Мне завидуют и удивляются законно: можно затянуться, а я воздерживаюсь.

Раз помогая санитарам, оказался на аэродроме. Прилетел «кукурузник» из Ленинграда. Летчик ухитрился привезти шесть раненных. Двоих буквально запихали в одноместную кабину самолета сзади летчика. Четверых, закутанных в одеяла, привязали между крыльями. Как с таким грузом летчик сумел прилететь — уму не постижимо.

В госпиталь раненых увезли на двух санитарных машинах.

Выздоравливающие раненые питались по талонам, выдаваемым утром. Мы были вечно голодные. Поэтому не следует нас строго судить за то, что мы пытались подделывать эти талоны.

Подделка — дело не простое. На каждом талоне две подписи, да еще разноцветными карандашами. Иногда это некоторым из нас удавалось, в том числе и мне. В этом случае подходить к раздаче обедов нужно сперва вначале очереди, а второй раз в середине или конце, тогда вероятность попасться была меньше. Обычно афера удавалась.

Постоянное нахождение в пределах территории госпиталя не радовало, хотелось выйти в город, посетить базар. Вот только в чем выйти в город было проблемой. Наши гимнастерки и брюки лежали на складе. Выдавали их на руки только при выписке из госпиталя.

Пришлось гулять в нательном белье. Заправил рубашку в кальсоны – трусы в армии тогда не выдавались – и пошел на прогулку.

Вид наш изысканным назвать нельзя. Но привыкли, вернее смирились с этим видом, привыкли к нашему виду и горожане.

Тем временем фронт к нам приближался.

В середине октября — снова эвакуация. 19 октября немцы заняли Калинин (Тверь).

Вечером остановились на окраине Москвы. Обстановка тревожная. Небо бороздят лучи прожекторов, где-то вдали слышны хлопки зениток.

Мы не одни, на соседних путях эшелон с техникой, из теплушек доносятся солдатские песни. Такое скопление людей и техники вызывает опасение, не очень приятные воспоминания о пережитых бомбежках. Из вагонов выходить не разрешают. Эшелон может тронуться без предупреждения.

Теперь, при воспоминании о тех тревожных часах, на память приходят не строчки патриотических песен, а скорее лирическая, чем патриотическая, «Песня о фонарике».

Стоим час, второй. Не оставляет тревога о Родине, о себе. Мы стоим возле Москвы, а фронт совсем близко, где-то рядом. Враг силен, упорно рвется к столице. Однако уверенность, что Москву отстоим, не сдадим врагу, возросла.

Судя по всему, в Подмосковье находятся наши большие силы, а у воинов боевое, бодрое настроение. Они готовы отбить любой натиск врага.

Подошел начальник эшелона. Эшелон тронулся.

Кончилось томительное ожидание. Солдатское «радио» передало, что едем в город Горький.

Город Горький ранее назывался Нижним Новгородом — это один из старейших российских городов. Он основан в 1220 году князем Юрием Всеволодовичем, расположен на правом высоком берегу Волги, у впадения в нее Оки. Поселение являлось мощным опорным пунктом России на Волге. В нем была сооружена могучая деревоземляная крепость.

В 1508–1511 гг. на этом месте завершилось строительство каменного Кремля. Через несколько лет после постройки Кремль выдержал два нашествия казанских татар.

В 1611 году гражданин Минин и князь Пожарский формировали здесь свое ополчение. С паперти собора, ровесника Кремля, они держали слово перед собравшимися ополченцами.

Через некоторое время город потерял значение как форпост России на Волге. Он превратился в крупнейший торгово-промышленный центр.

В девятнадцатом и начале двадцатого столетия, вплоть до 1917 года, здесь проходила знаменитая нижегородская ярмарка.

В городе возникли такие гиганты индустрии, как Сормовский завод, Горьковский автомобильный завод.

Возле автозавода сформировался целый новый городской район.

В городе построено много и других крупных предприятий, много научных и учебных заведений. Так, нижегородская радиолаборатория заложила основы отечественной радиопромышленности.