Воспоминания фронтового радиста (от Риги до Альп)

Лютая зима

После напряженных боев — небольшая передышка в Старом Осколе. Сложившаяся на фронте обстановка благоприятствует развитию дальнейшего наступления наших войск.

На Курском и Харьковском направлениях в обороне противника образовалась огромная брешь, которую немецкое командование пыталось закрыть за счет резервов.

Ставка нашего Верховного Главнокомандования поставила задачу войскам Воронежского фронта, командующий Ф.И. Голиков, развернуть решительное преследование немецких войск на курском и харьковском направлениях, завершить разгром армий «Б» противника, освободить города Курск, Белгород, Харьков.

Одновременно должны были наступать войска Брянского, Воронежского и Юго-Западного фронтов.

Операция отличалась сочетанием фронтального удара на Харьков войск, наступающих с востока, с глубоким обходным маневром войск, наступающих из района Старого Оскола на Белгород—Харьков.

Находясь тогда в Старом Осколе, я не мог знать о решении Главного Командования. С волнением думалось о дальнейших путях нашей дивизии в развертывающейся боевой операции, а именно — мы могли двигаться либо на Белгород—Харьков, или на Орел—Брянск. Основания для этого были. Как показано на карте-схеме, наша 107 СД от Острогожска к Старому Осколу продвигалась в направлении на северо-запад, а это значит, что может пойти на Орел—Брянск.

Если наш путь будет на Орел—Брянск, есть вероятность, что я побываю на своей родине в городе Дмитровске или хотя бы около него.

Мой город, районный центр Орловской области, довольно молодой, образован в 1782 году, располагается на правом высоком берегу небольшой речки Печерицы, перегороженной плотиной водяной мельницы на окраине города. Она впадает в протекающую в километре от города реку Нерусса, относящуюся к бассейну Днепра.

Округа наша является водоразделом трех рек: р. Нерусса — бассейн Днепра; р. Ока, на которой расположен город Орел, при впадении в нее реки Орлик (отсюда название города Орел), относится к бассейну Волги; река Северский Донец — это бассейн Дона, на ней расположен город Белгород.

От г. Дмитровск до железнодорожной станции Комаричи около тридцати километров по грунтовой дороге; до областного центра Орел — 100 километров, дорога тоже грунтовая; и грунтовая дорога до поселка, районного центра Кромы, расположенного на шоссе Воронеж—Орел, примерно в двадцати километров от последнего. Кромы одно из древнейших известных поселений в России, в летописях упоминается с 1147 года.

Дорог с твердым покрытием в нашем районе не было. В весеннее распутье бывало два-три дня, когда гужевым и автотранспортом до станции Комаричи невозможно добраться, срочную почту и кинофильмы доставляли верхом на лошадях.

Знаменит еще наш город был тем, что в 1919 году в этом районе началось успешное наступление ударной группы Юго-Западного фронта Красной Армии против войск Деникина.

В Дмитровске у меня остались родственники — мама и бабушка, отца не было. Он был красным комиссаром и погиб где-то на Кубани в конце гражданской войны. С нами жила еще чья-то тетя.

На улице, она называлась «Улица III Интернационала», наискосок от нашего дома на дороге каждый год весной разливалась огромная лужа, высыхающая лишь в середине лета, да и то если оно было засушливое, все попытки ее засыпать оказывались безрезультатными.

Нас, мальчишек, манили к себе глубокие колеи на дороге, проходившие по середине улицы, выбитые колесами повозок (автотранспорта в наших краях до войны не было), заполненные пылью.

Какое приятное ощущение, идя по колее босиком, погружать ноги в теплую дорожную пыль и подымать ее, создавая «дымовую завесу». Жаль, что взрослым это почему-то не нравилось.

Особое место в играх ребят занимала бузина. Это растение-полукустарник, имеющий некоторое внешнее сходство с бамбуком. Бузина вырастает на 2–3 метра за лето, это конечно не 20 сантиметров в час, как у бамбука, но все же неплохо, стебель коленчатый, заполненный легко удаляемой мякотью. Сама природа создала ее как арсенал самодельного оружия. Можно взять подходящую часть стебля, вставить в него кривой гвоздь и готовы винтовка или пистолет, а можно сделать «чвиклу». Это прототип химического оружия, огнемета и т.п.

Для ее изготовления берется подходящее колено бузиновой палки, очищается от мякоти, в оставшейся в одной перепонке узла выполняется отверстие. Отдельно из палочки, обмотанной паклей или тряпкой, изготавливается поршень. Вставили поршень в палку и «чвикла» готова, засовывай в нее воду и брызгай. Можно найти и практическое применение — использовать как садовый опрыскиватель.

Были у нас шалости детские, невинные, были и посерьезнее. Недалеко от нас жила неприятная женщина, теперь бы ее назвали «некоммуникабельная». Часто жаловалась на нас родителям, причем в большинстве случаев несправедливо. Но нам-то от родителей попадало.

Возникло решение проучить ее. Наше внимание остановилось на высоком прочном заборе, окружающим ее усадьбу. На улице больше ни у кого таких заборов не было.

Что можно сделать с забором? Ломать нехорошо, пожалуй, стоит что-нибудь написать, да так, чтобы не сразу можно было стереть.

В одном из рассказов Л. Кассиля был описан аналогичный случай и приведен рецепт несмываемого раствора, в который входили керосин, деготь, отработанное масло и порошок тертого кирпича.

Приготовили мы эту адскую смесь и написали на заборе аршинными буквами трехзначное слово. Получилось очень здорово, надпись читалась даже с обратной стороны забора, соскоблить ее было невозможно.

Пришлось хозяйке это звено забора перебрать и расположить доски так, чтобы слово не читалось.

Учась в четвертом классе, мы обиделись на преподавательницу, очень уж она была придирчива и несправедлива.

Настало время, когда нашему терпению пришел конец, встал вопрос, как нам выразить свое неудовольство?

Решение пришло неожиданно и, что удивительно, одновременно нескольким мальчишкам. Нужно ее взорвать, конечно, не в прямом смысле, а просто напугать.

В это время модным был игрушечный пистолет под названием «пугач». Стрелял он так называемыми «пробками», которые взрываются с таким грохотом, что уши закладывает. Решили воспользоваться этими «пробками».

Взрывается «пробка», если по ее торцу ударить чем-либо острым, например гвоздем. Стоили они довольно дорого, пришлось скинуться всем классом. В классе у стола учителя стоит стул.

Главным в операции и стал этот стул. К его ножкам прикрепили канцелярские кнопки, как бойки, и «пробки». Прозвенел звонок, учительница вошла в класс и села на стул. Прогремел взрыв, взорвались три пробки.

У нас долго пытались узнать, кто придумал и осуществил эту акцию, но безрезультатно, никто не в чем не признался. Кончилось тем, что класс расформировали. Кого-то перевели в другой параллельный класс, кого-то в другую школу.

Вспоминается наш небольшой деревянный дом из двух комнат, одна из которых небольшой перегородкой разделена на спальню и кухню с огромной русской печью, а вторая тоже разделена на «гостиную» и спальню. Все «удобства» располагались во дворе.

Проблема была с водой. Водопровода и центрального отопления не было. Дров для печей запасалась целая уйма. Воду доставали из глубоченного колодца, глубиной метров 13–14, от дома до колодца было метров 100; приносили с реки, а это уже полкилометра.

По решению Ставки направление движения нашей 107 СД изменяется резко, почти на 90 градусов. От Острогожска до Старого Оскола двигались на северо-запад, это направление на Орел—Брянск, а теперь поворачиваем на юго-запад, это направление на Белгород—Харьков.

За время боев Острогожско-Россоманской операции в январе-феврале 1943 года в дивизии вышло из строя много средств связи.

В мастерской у лейтенанта Саши «завал». Один он не справляется. Кроме телефонных аппаратов, есть и радиостанции. Положение осложняется тем, что армейская мастерская не берет в ремонт радиостанции, а если берет, то держит по несколько месяцев, а в дивизии резервных станций нет.

Начальник связи дивизии, майор Ножка, направил меня с Левой временно в мастерскую. Нашему приходу лейтенант очень обрадовался. Втроем мы с «завалом» быстро разобрались. А тут снова поступила неисправная радиостанция.

Нашей мастерской полагалось выполнять полный ремонт телефонных аппаратов, частичный — радиостанций, не разрешалось делать ремонт, связанный с неисправностью высокочастотных цепей.

Повертел, покрутил радиостанцию Саша и предложил нам бывшую в начале организацию труда: он будет ремонтировать телефоны, а мы радиостанции, а если их не будет, то телефоны. Мы согласились.

Телефонами Саша буквально увлекся. Свою методику ремонта нашел. Ему очень нравилось, что схемы телефона выполнены цветными проводами. В запасном имуществе у него все проволочки разложены по цвету, размеру. Беда, если мы впопыхах при переходе с места на место, смешаем его проволочки, ругал за это, хотя ругать толком не умел.

Начальник связи новое распределение труда одобрил, так мы дальше и трудились.

Однажды остановились в избе с деревянным полом. В тех краях это редкость, обычно пол земляной. Посередине комнаты большой стол. Сейчас он в нашем распоряжении, на нем пострадавшая радиостанция.

Неисправность нашли быстро. Пуля пробила кожух упаковки приемопередатчика и оборвала цепь накала. Высокочастотные цепи целы. В русской печи разогреваем паяльник. Пока он греется, прикидываем, как удобнее подобраться к неисправному месту.

Увлеченные работой, не обратили внимания, что открылась дверь, и кто-то вошел, а вошел новый командир нашей роты. Мы думали, что кто-нибудь из ребят заглянул.

Новый командир — капитан, строевик, прибыл из госпиталя, где лечился после ранения, весьма далек от связи. Постоял, посмотрел и сделал замечание, почему не приветствуем, как положено, начальство.

Нас его замечание удивило: когда народ работает, то бросать работу и приветствовать по всем правилам, не обязательно.

А он продолжает: сейчас выйду и зайду снова, а вы приветствуйте по правилам. Приказ есть приказ. Входит он снова, мне нужно рапорт отдавать, а я растерялся, что сказать, не знаю. Выручил Лев, он во весь голос гаркнул:

— Встать, смирно, мастерская занимается, с.... — посмотрел на меня уничтожающе, и добавил:

— Модуляция отпаялась, ищем.

Капитана это устроило. «Вот так — говорит, — и нужно отвечать: ищете модуляцию. Наведите порядок, а то все разбросано, а я зайду с проверкой».

Смахнули мы со стола все разбросанное барахло в походный ящик, стол вытерли, вылили на пол ведро воды и гоняем ее тряпками. Уборка в полном разгаре.

Снова открылась дверь. Пришел майор Ножка. Смотрит на нас, глаза круглыми стали:

— Радиостанцию так быстро отремонтировали?

Отвечаю:

— Никак нет. Был командир роты, приказал навести порядок, а потом заниматься ремонтом.

Майор нас отругал, сказал: один из полков без радиосвязи, а вы ерундой занимаетесь. Приказал «ерундой не заниматься, а кончить ремонт радиостанции часам к 7–8 вечера», и пообещал поговорить с капитаном.

Капитан к нам больше не заходил. Радиостанцию к вечеру отремонтировали.

Передовая далеко продвинулась вперед, догоняем ее. День солнечный, мороз градусов 20–25, снег хрустит под копытами лошадей, полозьями саней.

Наша повозка с имуществом связи, укутанным в брезент, движется в общем обозе, возница гордо восседает впереди, а мы на коленях стоим сзади. Лошадки в обозе топают, мотают головами, и что-то жуют.

На ногах у нас валенки. У меня один валенок с дыркой на пятке. Портянка в нем сдвинулась и на солнышке, как красный глаз светофора, светится моя пятка.

Зимние портянки толстые, шерстяные, на ноге держаться не так надежно, как летние. Лошадка, идущая следом, вроде на нее не обращает внимания, мотает себе головой.

Мимо нас проезжает на вороном жеребце знакомый полковник.

Разглядел он мою пятку, приказал слезть, идти пешком и дырку чем-нибудь заткнуть. И пригрозил, если еще с голой пяткой увидит, то накажет.

Деваться некуда, слез, поправил портянку, заткнул дырку пучком соломы и обратно на воз, рано я успокоился. Следом идет лошадка. Мотала она головой, мотала, и дотянулась до моей пятки и соломы, с удовольствием жует.

Она довольна, а что мне делать? Проедет полковник еще раз и накажет. Пятка опять голая, портянка в валенке почему-то сдвигается. Снова слез, снова заткнул. Все, конечно, повторилось.

Уж не помню как, но все же сумел надежно заделать дыру. Что удивительно, такой мороз, а ногу я не поморозил.

Судя по сообщениям радио, войска нашего фронта, действующие южнее нас, продолжают наступление, но встречают сильное сопротивление противника. Особенно ожесточенные бои проходят в направлении Волочанска, Чугуева, Изюма и Бирвенкова.

Противник вводит в бой резервы, часто контратакует крупными силами. Под Чугуевым в бой вступила подошедшая к противнику танковая дивизия и другие части из резерва.

В результате упорных боев сопротивление противника все же удалось сломить. К началу февраля на этом направлении наши войска заняли город Чугуев и Печенеги, важные опорные пункты противника на подступах к Харькову с востока.

Чай у казахов — традиционный национальный напиток. Верховное Командование это учло. Сталин издал приказ о том, что в воинских частях, где много казахов, кроме обычной походной кухни, для приготовления пищи, иметь вторую кухню, для приготовления чая.

В нашей части казахов было много, поэтому этот приказ распространялся на нас.

К чаю казахи относились очень серьезно, не раз наблюдал такую картину. Подходит казах к кухне за обедом. Повар поболтал в котле черпаком и наполнил котелок. К этой процедуре казах относится спокойно. Попал в котелок лакомый кусочек, или не попал, заметных эмоций не вызывает.

Совсем другое дело с чаем. Беда, если повар хоть чуть-чуть обделит, сразу проявляется активное возмущение. Может даже в азарте сказать: «Моя пойдет к полковнику жаловаться». Были случаи, когда действительно ходили и жаловались. Глядя на казахов, и мы пристрастились к чаю.

Зима стояла холодная, морозная. Хоть одеты мы были тепло, но, когда пробудешь на морозе много часов, да еще налазешься по сугробам, наступает какое-то оцепенение, безразличие ко всему. Хочется согреться, выпить вкусного горячего чая.

Кипятить чай приспособились сами, полученный на кухне на весь день не растянешь. Заварки у нас не было. Пробовали разные эрзацы. Наиболее вкусным, красивого коричневого цвета, получался отвар тонких веточек вишни.

Жаль только, что сахара у нас было маловато. Получаемая мною добавка, как некурящему, погоды не делала.

Немного выручали попадающиеся иногда «сладкие» трофеи. Раз попалось несколько банок какого-то джема, иногда попадался сахарин. На этикетках его упаковок по-немецки было написано, что это «зелье» в сто раз слаще сахара, но злоупотреблять им нельзя.

В ходе наступления мы проходили через разные села, одно или два были сожжены дотла, а большинство на первый взгляд производило впечатление вполне благополучных. Как же жилось нашим сельчанам в оккупации?

С разными людьми сталкивала судьба, рассказывали они о своей жизни тоже по-разному. Однозначно ответить трудно. Общим было то, что немцы требовали безоговорочного подчинения, вводили строгие порядки, за малейшее нарушение строго наказывали, порой попадало случайным людям.

Особенно жестоко преследовали тех, кого подозревали в связи с партизанами. Однако сквозь пальцы смотрели на то, что у некоторых женщин в качестве «мужей» жили красноармейцы из попавших в окружение частей, но не захотевших сдаться в плен. Возможно, объяснялось это тем, что на селе нужны мужские руки, а все мужское население призвано в армию, и у нас и в Германии на селе остались одни женщины, дети и старики.

Колхозы немцы в большинстве случаев не распустили, народ продолжал трудиться и, судя по всему, с неплохим результатом. Немцам это было выгодно.

Большую часть урожая они забирали, но и колхозникам кое-что оставалось. В колхозных амбарах зерна было порядочно, оставляли на посев и на пропитание, корма и т.п. Вот только я не понял, забирали определенную часть урожая или брали с единицы пахотной площади.

В одной деревеньке остановились на два-три дня. Хозяйка нашей хаты решила, что времени достаточно для изготовления самогона. Для нас, городских жителей, это новинка, раньше его никогда не пили.

С энтузиазмом принялись помогать хозяйке. Сырьем явилась сахарная свекла. Нам доверили ее почистить, порезать на кусочки, дальше колдовала хозяйка.

На следующий день сырье, по ее мнению, было готово. Собираем самогонный аппарат. Это большая кастрюля с пристроенной к ней металлической трубкой, опущенной в холодную воду, получается импровизированный холодильник.

Через некоторое время из трубочки сперава закапала, а затем побежала тонкой струйкой остро неприятно пахнущая жидкость. Это и есть свекольный самогон, мы его попробовали, вкус препротивный, но крепость, наверное, больше 40 градусов.

Особое уважение мы, солдаты, испытывали к двум специалистам в штабе дивизии, которые числились по штату не в штабе, а в своих формированиях, это фельдшер и киномеханик.

Фельдшер обладал огромными правами, мог дать освобождение от службы на целые сутки, если у тебя температура выше 37 градусов, а на передовой более-менее спокойно.

Поднять температуру не сложно, нужно по-особенному пощелкать по градуснику — и порядок.

Если температура поднялась и хорошо попросить, фельдшер Гриша освобождение даст, особенно если просьбу подкрепить материально — тушенкой или еще чем-нибудь.

На улице зима, холодно. Решили сделать что-то такое, что покажет наше теплое отношение к Грише, согреет его душу.

Что можно придумать лучше, чем богатое застолье, а оно получится, если объединить разносолы хозяйки хаты с нашей тушенкой да трофейным шнапсом.

Сижу в хате, у окна, выходящего на улицу, за столом. Погрузился в мечты об ужине.

Окно такое чистенькое, без морозных узоров. Против окна свежевыбеленная стенка печки, чем-то она напомнила мне киноэкран.

На стене, на самом видном месте, во многих сельских хижинах висят часы-ходики. Беда в том, что почти все они стоят.

В хате, где я разместился со своей радиостанцией, тоже есть ходики, и они тоже стоят. Хозяйка говорит: «Сынок, погляди, может часы запустить можно».

Ходики — часы примитивные, приводятся в движение гирькой, подвешенной на цепочке. Технического ухода за часами, как правило, нет. Смазка не заменяется, со временем стареет, подсыхает. Усилия для приведения часов в действие требуется больше, чем вначале. Веса гирьки оказывается недостаточным. Находим простой выход, к гирьке подвешиваем дополнительный груз. В одном месте даже утюг подвесили. С лишним грузом часы некоторое время идут, а затем вообще ломаются.

У нашей хозяйки механизм часов был исправен, высохла смазка. Разобрал часы, прочистил, смазал оружейным маслом и пошли они вполне прилично.

В этих краях и на Украине стены хат и печек не только часто белят, но еще и расписывают узорами, стены украшают вышитыми рушниками-полотенцами, даже пол, если земляной, красят охрой — такова традиция.

Тут меня осенило, раз есть экран — побеленная печка, можно организовать кино, получится здорово, будет вроде «варьете», или ресторана — мы за столом и кино.

Поделился своей идеей с Гришей и Володей-киномехаником.

Выяснилось, что препятствие может быть только техническое. Дело в том, что кинопроектор установлен стационарно в будке на автомашине, там же мотор-генератор, дающий питание для проектора.

В задней стенке будки окно, через него фильм проектируется на экран, размещаемый на местности, иной раз почти на передовой. Володя универсал, он и киномеханик, и шофер, и моторист.

Сейчас, когда пишу эти строки, невольно вспоминался киномеханик из кинокомедии «Королева бензоколонки».

Решение напрашивалось простое, если удастся совместить окно хаты и окно кинопередвижки, все получится…

Подогнали машину к хате. К нашему удивлению окна совпали, никакого огорода городить не потребовалось.

Затащили в хату динамики и микшер — это устройство для дистанционного управления киноаппаратом, — что позволило Володе быть вместе с нами. Он выходил только для смены частей кинофильма. Получилось все как нельзя лучше, вечер удался. Весь следующий день на душе было неспокойно. Наше вчерашнее развлечение назвать законным никак нельзя. Ждали большую «грозу» и серьезный втык. Подошел вечер, все тихо. Наконец успокоились. Неужели обошлось. Действительно обошлось, неприятных последствий не было.

2 февраля началась II Харьковская операция. 3 февраля начали наступление войска центра Воронежского фронта из района Старого Оскола, Валуек.

На Белгородском направлении одновременно возобновилось наступление войск Юго-Западного фронта. Наша дивизия после упорных боев вышла к Северскому Донцу.

Перед нами Белгород — областной центр, железнодорожный узел, раскинувшийся на правом, высоком и крутом берегу С. Донца, известный с XII века. Название города видимо происходит из-за того, что в округе богатые залежи мела, разновидности известняка.

На правом берегу С. Донца противник заблаговременно создал мощную линию обороны, Белгород один из опорных пунктов этой линии.

Начался штурм города. По льду форсируем С. Донец, карабкаемся по обледенелой круче к окраине города.

Войскам, наступающим с севера, легче, они продвигаются по ровной местности.

К вечеру 9 февраля город полностью освобожден.

На юге у наших войск тоже успех. Московское радио сообщило, что 5 февраля войска Юго-Западного фронта на широком фронте вышли к С. Донцу, форсировали по льду, заняли города Изюм и Краматорск.

Осваиваемся в освобожденном Белгороде. Квартирьеры поместили нас в дом учителя математики одной из средних школ. Дом одноэтажный, кирпичный, в нем несколько комнат. В одной из них настоящая библиотека, в ней несколько стеллажей, забитых книгами. Книги разной тематики, часть по школьной программе, но большинство — романы и историческая литература, есть и политика.

Невольно внимание привлекло полное собрание сочинений Ленина. Конечно, возник вопрос, как удалось укрыть от немцев уникальное издание. Педагог рассказал, что гестаповцы внимательно просмотрели всю библиотеку, приказали сжечь произведения Сталина и вообще литературу о Советской власти, а сочинения Ленина разрешили оставить. За уничтожением книг они проследили.

Наступление продолжается, движемся на запад.

Смотрю на движущиеся мимо нас танковые колонны с десантом на броне. Танков много, возможно, целая армия. Идут они походной колонной, куда-то очень торопятся. Вероятнее всего под Харьков. Там идут ожесточенные бои.

Вспомнил, как летом 1942 года сражался под Воронежем в составе танкового десанта. Успех нам сопутствовал всегда. Танки с нами прорывали оборону противника, продвигались вглубь его территории и закреплялись на заданном рубеже. В ходе боев потери несли как десантники, так и танки.

Если к нам не подходила пехота, мы могли продержаться два-три дня. Невосполняемые потери понесли десантники, уцелевшие танки истратили свой боекомплект и горючего у них осталось столько, чтобы как-нибудь дотянуть до исходного рубежа.

Вот и теперь, танки с десантом на броне идут, а машин с пехотой не видно, не видно и тыловых танковых подразделений. Если там, куда они идут, уже сосредоточена, или подходит пехота, успех обеспечен. В противном случае танки продержаться сутки, от силы трое.

К сожалению, я оказался прав. Харьков заняли, и продержались в нем двое-трое суток.

В нашей дивизии тоже не все ладно. От самого Дона в боях, порой ожесточенных, участвовали в освобождении Коротояка, Острогожка, Старого Оскола, Белгорода.

Успехи радуют, только жаль, что побед без потерь не бывает. Поредели ряды дивизии, поступающего пополнения недостаточно для восполнения потерь.

Вызывает меня начальник связи дивизии и говорит, что я назначаюсь начальником автомобильной радиостанции РСБ, единственной в дивизии.

Я в растерянности, спрашиваю: «В чем дело, получили новую вторую станцию, ведь наши были укомплектованы?»

Он говорит:

— Нет, не получили, дело проще и печальнее. Колонна, в которой двигалась радиостанция, попала под артиллерийский обстрел, экипаж станции выбыл из строя, станция уцелела.

За дело надо приниматься немедленно, станция держит связь со штабом корпуса, длительный перерыв в связи не допустим.

Для размещения радиостанции использована автомашина ГАЗ — полуторка, на которой установлена специальная кабина.

Радиостанция имеет раздельные всеволновые приемник и передатчик, обладающий мощностью 15 или 30 ватт, точно не помню. Электропитание станции осуществляется от своего мотор-генератора, или от аккумуляторов и умерфремера (это резерв).

Работать здесь сложнее, чем в радиосетях дивизии. Обмен информации идет в основном зашифрованными телеграммами. Они передаются телеграфом, то есть азбукой Морзе. Нагрузка большая, перерывов в работе почти нет.

От бесконечных ти-ти-та-та к концу смены голова начинает кругом идти. Из машины выйдешь, а в голове все еще будто сверчки поют.

Шифровкой мы сами не занимаемся. Радиограммы из штаба дивизии приносит нам посыльный уже зашифрованными. Работаем в двух направлениях, со штабом корпуса или с тылом дивизии.

Радиограммы, касающиеся боевых действий, короткие, несколько слов или фраз. Затруднений в их передаче нет. Другое дело хозяйственники. Радиограммы в тыловые службы содержат не несколько фраз, а целые листы текста, передавать или принимать их очень утомительно. Передача одной радиограммы порой занимает более получаса.

Работа радиста требует максимального внимания и сосредоточенности. Это большая нервная нагрузка. Работать приходится не только в спокойной обстановке, но и в движении, под обстрелом и т.п. Необходимо не только настроить аппаратуру на волну своего корреспондента, но и принимать морзянку в условиях помех, всегда присутствующих в эфире, обусловленных разрядами атмосферного электричества, искрением работающих моторов автомобилей и танков, наконец, другими радиостанциями, работающими на близких частотах.

Еще нужно учесть, что при длительной, непрерывной работе радист устает и четкость передаваемых Морзе-знаков снижается. Считается, что прием морзянки возможен, если уровень шумов и помех не превышает одной трети от уровня полезного сигнала.

В реальных условиях иногда удается осуществлять уверенный прием и при большем уровне помех.

Дело в том, что каждый корреспондент имеет свой тон сигнала и «почерк», как например, можно различить гобой и фагот, звучащие на одной ноте одновременно.

Харьков, город, центр Харьковской области Украины, один из крупнейших центров бывшего СССР, крупный транспортный узел. Из центра России через Харьков проходят железные дороги в Крым, Кавказ, Донбасс. Возник примерно в 1655–56 годах, как поселение выходцев из Правобережной Украины, является военно-оборонительным, пограничным пунктом для защиты от набегов крымских татар. Название получил от реки Харькова, на которой был основан.

Харьков с 1765 года губернский центр, с 1918 года по 1934 год столица Украинской республики. В Харькове имелись крупнейшие предприятия разных отраслей промышленности.

В частности, до Отечественной войны в СССР было два тракторных завода — Сталинградский, пущенный в 1930 году, выпускавший гусеничные тракторы, и Харьковский, пущенный в 1931 году и специализировавшийся первое время на выпуске колесных тракторов.

В городе был велосипедный завод, это не самое крупное предприятие, но у него славная история. Денег на постройку завода у государства не было. Энтузиасты постройки завода организовали подписку с предоплатой стоимости будущей машины и обязывались в определенный срок выполнить заказ. Мы деньги внесли и через год получили машину.

К исходу 12 февраля вражеская группировка в районе Харькова оказалась охваченной нашими войсками с трех сторон. 14 февраля наши войска заняли исходное положение для штурма.

Таковы сводки, передаваемые Московским радио. А на сердце тревожно. Все вспоминаю те танки с десантом, что шли по шоссе. 16 февраля вечером настроился на Москву. Передают ласкающее слух сообщение, к 12 часам 16 февраля совместными усилиями армий генералов К.С. Москаленко (пехота), М.И. Казакова и П.С. Рыбалко (танковые) полностью очистили Харьков от противника.

Вспомнили, что немцы заняли его в октябре 1941 года.

Заняли город — это хорошо, а вот в сообщении об этом что-то не так, о занятии других городов говорили иначе, нет приказа с благодарностью участвовавшим в штурме войсками, нет салюта.

Наша дивизия продолжала вести наступление. 17 февраля овладели городом Богодухов, это районный центр Харьковской области. Движемся дальше на запад, в направлении Ахтырки.

Немцы называли нас свиньями, так вдалбливала им их пропаганда, по их представлению мы ходим грязными, умываемся раз в неделю, щи лаптем хлебаем.

Некоторые основания у немецкой пропаганды были. В центральной России и на Украине в большинстве сельских хат пол земляной, под огромной русской печью зимой живут куры, в загородке у печи могут быть телята или ягнята.

Только не нужно забывать, что зима у нас не западноевропейская, а наша, русская длинная холодная, морозная. В этих условиях тепло нужно и самим, и скотину сохранить нужно.

Это так, но белье у крестьян было хоть грубое, холщовое, но чистое, опрятное. Бани в деревнях были, и неплохие, недаром название и признание получили как «русские бани».

Продолжающееся наступление позволило ознакомиться с окопами и землянками немцев. Первое впечатление в их пользу.

Землянки на вид уютные, в них матрасы, даже кое-где кровати, у многих стены облицованы деревянными щитами и в некоторых электрическое освещение. Оборону они держали с комфортом.

В наших землянках три наката сверху, и, если повезет, солома на полу.

Только у них все было наворовано в ближайших поселках. Мы мародерством не занимались, не только на Родине, но и за рубежом.

В армии на фронте банному вопросу уделяли серьезное внимание. Периодически в одной из передышек в боях в ближайшем селе старшина облюбовывал избу, имеющую две большие комнаты, и организовывал в ней баню.

В одной комнате раздевались, в другой банились. Белье нам меняли, а пока народ банится, обрабатывали обмундирование. Для этого была специальная машина по прозвищу «вошебойка», она имела водогрейный котел и камеру для обработки одежды высокой температурой.

Однажды зимой такой избы поблизости не оказалось.

Старшина выход нашел — раздеваемся в одной хате, банимся в другой. Хаты расположены по разные стороны улицы. Мы нагишом, как нудисты, бегали по морозу туда-сюда на удивление всей древне.

После вынужденного посещения немецких окопов и землянок с роскошным на вид бытом, стали у нас бока зудеть, и почесываться мы начали. Оказалось, у хваленных немцев вшей полно было. Наградили они нас ими.

К счастью, наш банный ритуал с этой напастью справился, а у них такого ритуала не было. Отсюда вывод, что чище мы оказались, а не немцы.

Юго-западнее Харькова немцы создали мощную армейскую группировку. Над южным левым крылом Воронежского фронта и правым крылом Юго-Западного фронта нависла серьезная угроза. Высшее командование об этом, возможно, знало, а мы нет.

У нас пока вроде все хорошо. Дивизия непрерывно наступает уже почти два месяца.

Противник упорно сопротивляется. Видимо, у него подходят резервы, а наши силы помаленьку тают.

Наши потери восполняются не полностью, редеют ряды дивизии. За прошедшую неделю отбили несколько атак противника. 23 февраля после упорного боя заняли Ахтырку, это уже город Сумской, а не Харьковской области.

Положение у дивизии сложное. По радио слышал, что наши войска оставили города Харьков и Белгород и ведут тяжелые оборонительные бои, а они ведь у нас в тылу.

Предчувствие мое, к сожалению, оправдалось. Не смогли наши танкисты удержать Харьков, жаль тех ребят-десантников, что ехали на танках. Трудно им пришлось, вернулись немногие.

Мы продвинулись еще западнее Ахтырки на несколько километров.

Противник упорно сопротивляется. Нам становится все труднее. Ряды дивизии изрядно поредели, соседи где-то отстали. Мы закрепились на достигнутом рубеже, но чувствуем, что без подкрепления долго продержаться не сможем. Вслух об этом никто не говорит, но думают многие.

Гремят котелки возле кухни, скоро завтрак. Обычное утро фронтового дня. Погода радует, небо чистое, голубое, морозец небольшой. На передовой затишье, опять немцы какую-то пакость готовят.

Из штаба корпуса прибыл офицер. Дело обычное, но в этот раз необычно было то, что он с комдивом сразу уединился. Обычно при таких разговорах присутствовало несколько офицеров.

Учитывая сложившуюся ситуацию, все подумали, что речь идет об окружении.

Кончились переговоры и комдив послал несколько разведчиков с каким-то поручением в тыл. Чем это вызвано? Может, с тылом связаться по радио или передать поручение с кем-либо, направляющимся в тыл по делам?

Неожиданно быстро разведчики вернулись. В действительности они проверили, окружены мы или нет. Раз вернулись, значит окружены.

Слово «окружение» никто не произносит, можно вызвать панику.

Комдив отдал приказ об отступлении. Оказалось, что прибывший офицер привез приказ об отступлении и об организации выхода из окружения.

Нам нужно выйти на Северский Донец южнее Белгорода. Дорога Харьков—Белгород уже у противника.

В назначенном месте наши танки прорвут кольцо. К месту прорыва мы должны подойти к 9 часам вечера.

«Окно» для нашего прохода танки будут удерживать час. В 10 часов, независимо от того, успеем мы перейти дорогу или нет, танки уйдут.

Оторваться от противника на передовой удалось. Сымитировали атаку, а сами тихонько уползли. Дивизия в походной колонне движется по заданному маршруту. Первым идет пехотный полк, затем штаб дивизии, остатки обоза дивизии, санбат и второй полк, замыкает колонну артиллерия — три уцелевшие пушки с тремя осколочными снарядами у каждой.

Третий полк к общей колонне не успевал, он двигался по параллельной дороге. Оторваться от противника удалось, но недолго.

Вскоре сзади показались немецкие танки. Близко они не подходят, держатся на расстоянии выстрела наших пушек. Знали бы они, что у пушек по три снаряда, да и то осколочных!

Обогнать и окружить нас они не могут. Местность ровная, летом танкодоступная. Но сейчас зима и в полях лежит глубокий снег. Немецкие танки по такому снегу идти боятся. Конструкция их танков на наши снега не рассчитана. Танк не подминает снег, как наши, а нагребает перед собой сугроб. Если танкист прозевает, танк на сугроб с разгону влезет и ни туда, и ни сюда, и слезть не может, получается хорошая мишень.

Третий полк тоже танки преследуют. Он от нас на расстоянии 2–2,5 километра. Соседняя дорога описывает дугу в сторону от нас, поднимается на небольшой пологий пригорок, снег с которого весенние ветра сдули.

С тревогой наблюдаем — что же будет? По бесснежному полю преследователи полка устремляются вперед и обгоняют его. Наши преследователи покидают нас и тоже устремляются к тому полку. На наших глазах полк окружен и пленен.

После этого нас преследовать перестали. Очевидно, для их танковой части мы не представляли достаточно лакомый кусочек. Авиация противника нас тоже не тревожила.

Зимняя дорога трудная для всех, тяжело людям, не легче лошадям и технике. В пушки запряжено две упряжки, и то они еле справляются.

Осталась одна автомашина — наша радиостанция. Ее мы тащим буквально на руках, то откатываем, то толкаем, но все же едем.

Уже не помню, сколько времени мы шли к назначенному месту прорыва, день или два. К назначенному времени с огромным трудом, но успели. Вот и пункт назначения для прорыва. Это деревенька на шоссе Белгород—Харьков, ее только что захватили и удерживают три наших танка. У одного что-то с гусеницей. К счастью, повреждение легко устранимое.

Танкисты предупредили, продержатся они час или чуть больше. Нам за это время нужно перейти дорогу, а им отремонтировать танк. Для дивизии, хотя и сильно потрепанной, задача очень сложная.

Только успели мы перейти дорогу, как танкисты завязали бой с противником и в полном составе (танк успели отремонтировать) покинули деревню. Далее нам предстоит двигаться в тылу противника, по возможности скрытно, используя, как говорят, складки местности.

В нашем случае складками были овраги, по ним наш комдив решил двигаться. Если в поле снег глубокий, то можно представить себе, что творится в овраге: снег в нем чуть не по пояс.

Лошадки тащить пушки не смогли. Пушки пришлось привезти в негодность и бросить. Медсанбат и обоз хоть с трудом, но продвигаются. Нам предлагают бросить машину, но мы не сдаемся, тащим ее.

Полная неимоверных трудностей бесконечная ночь, наконец, кончается, кончается и наш негостеприимный овраг. С рассветом вышли в реденький сосновый лесок. До С. Донца осталось километров десять.

С тех пор, как оторвались от противника, там за Ахтыркой, движемся без привалов, жуем на ходу у кого что есть.

Неимоверно устали и мы, и лошадки. Придает бодрость и надежду то, что еще немного и выйдем к своим, избежим плена.

На нашем пути реденький сосновый лес. Только лес не маскирует, сверху все видно. Только об этом подумал, как в небе появилось «рама», а за ней и самолеты врага, началась бомбежка.

Бомбы легли вдали от нас. Мы уже облегченно вздохнули, но рано.

Один из самолетов разворачивается и заходит на нашу машину. Бомб у него уже нет, дает длинную пулеметную очередь. В этот раз пронесло, ни нас, ни машину не задело. Снова налет, в этот раз длинная пулеметная очередь попадает в цель.

Мы целы, но машина загорелась, пули попали в мотор, одна пуля пробила передатчик, другая задела у самого дна ведро, стоящее в кабине, с трофейным спиртом.

Торопимся покинуть машину, у нас много бензина, половина топливного бака и несколько канистр в кузове.

Я хватаю, отсоединяю и тащу передатчик, кто-то тащит приемник и вообще все, что легко отсоединить. Шофер спасает спирт, завернул ведро телогрейкой, потушил огонь и заткнул дырку пальцем.

Отбегаем от машины, успеваем вовремя. На месте машины — гигантский факел. Жалко машины, мы с ней за это время породнились, жалко неимоверных трудов, с которыми мы ее вытащили из оврага.

Вот и цель нашего пути. Поселок в одну улицу на правом, высоком берегу С. Донца. Высшее командование переправляться через реку не разрешает, боятся, что мы посеем панику в частях, занимающих оборону на левом берегу. Части эти сражались в Сталинграде.

Середина дня, до своих два шага, а не пускают, обидно, ведь с какими трудностями мы сюда добрались.

Реальность есть реальность, заняли оборону. Молили бога, чтобы враг не атаковал. Из серьезного вооружения у нас осталось три станковых пулемета и несколько ПТР.

Медленно тянется время, день прошел в тревоге, но спокойно. Наступил вечер, а наша судьба еще не решена. На запад от нас снежное поле, где-то там дальше за ним — враг. У нас выставлены наблюдатели, внимательно вглядывающиеся в эту пелену. Знаю это, но поле как магнитом тянет взглянуть самому, вдруг наблюдатели что-то проглядели.

Появившаяся вдали тень вызывает сердцебиение, что это — человек или бронетехника? Налетевший ветерок сдул тень и тревога прошла.

В середине дня пришел долгожданный приказ: идем в деревню на той стороне, там нам отвели два крайних двора, медсанбат размещается в другом месте. Через реку идем двумя колоннами, в одной мы, в другой, выше по течению — там более удобный спуск к реке, — медсанбат и обоз.

Идем по льду, по глубокому снегу. На середине реки настигает нас немецкий самолет, разбежаться некуда, присел, жду, затаив дыхание.

Разрывы все ближе и ближе, чувствую — следующий «мой», и здесь образуется большая полынья. Зимой хорошему пловцу трудно из полыньи выбраться, а я впридачу плохо плаваю.

Где-то подо мной взрыв. Лед вспучился, но не треснул. Из отверстия от бомбы взметнулся высокий, искрящийся на солнце всеми цветами радуги фонтан. Брызгами обдало меня. На этом все кончилось.

Выяснилось, что потери от бомбежки относительно небольшие, убитых нет, ранено человек 15–20, погибло 5 или 6 лошадей.

Из медсанбата пришел шофер, спасение спирта обошлось ему в ампутацию отмороженного кончика пальца на левой руке.

Нас от дивизии, без учета медсанбата и обозников, осталось немногим более двухсот человек, знамена и документы целы.

В отведенных нам двух дворах рядовой и сержантский состав, офицеры пристроились кое-где по деревне.

Пришел комдив, обрисовал обстановку, фактически мы есть, но нас как бы и нет, нигде не числимся, к войскам, расположенным в селе, никакого отношения не имеем, на довольствие нас не ставят.

Покидать отведенные нам дворы запретил. Если нашего солдата задержит патруль, его, как ничейного, направят в одну из расположенных здесь частей, а не к нам.

Скученность у нас невероятная, спим и отдыхаем по очереди, продуктов нет.

Находчивость проявил один из ездовых. В обозе есть фураж. Несколько мешков фуража — смесь чечевицы и вики, нужно их только разделить.

Высыпали содержимое мешка на разостланную на земле плащ-палатку — и за дело, ну прямо как Золушка в известной сказке, чечевицу сюда, вику туда. Вареная чечевица оказалась очень вкусной.

К вечеру второго дня появился просвет в нашей судьбе. Согласно полученному приказу, штабу дивизии и офицерскому составу надлежит прибыть в село, расположенное отсюда километров в 20–25, которые мы занимали в ходе наступательной операции, а рядовой и сержантский состав передать в расположенные здесь воинские части и ожидать решение Ставки о судьбе дивизии.

Надежда на сохранение дивизии была, знамена и документы целы, костяк управления тоже.

Высшее командование боялось, что наши перемещения в направлении от передовой в тыл может вызвать панику в стоящих здесь воинских частях, поэтому все наши передвижения должны производиться по возможности тихо и скрытно.

По этим соображениям покидаем не очень гостеприимную деревню ночью, первые километры идем не по шоссе, а по лесной проселочной то ли тропе, то ли дороге. Дорога узкая, часто крутые внезапные повороты, а у нас в обозе все повозки пароконные.

На первом же повороте — ЧП. Одна лошадка оказалась с одной стороны дерева, а другая зашла с другой. Чтобы выехать на дорогу необходимо осадить повозку назад, что являлось сложной проблемой.

Лошадь не машина, она задний ход не может дать, да и упряжь для этого не приспособлена.

Приходиться крутить повозку вручную. Только с этой повозкой справились, а там уже новое ЧП. Стихийно сложились несколько групп помощников лошадям.

Нам нужно спешить, впереди заградотряд. К нему мы должны выйти в точно назначенное время, иначе в тыл не пустят.

Определяя время нашего движения до заградотряда, сложности лесной дороги никто не учитывал. Около часа пробивались по этому лесу. Наконец, опушка. Во времени укладываемся.

Впереди виднеется шоссе и КПП заградотряда. Колонна наша остановилась.

В воздухе послышался рев моторов тяжело нагруженных бомбардировщиков. Недалеко от нас низко над лесом пролетели три тяжелых наших бомбардировщика ТБ-3.

Комдив собрал всех и объяснил обстановку: заградотряду через КПП разрешено пропустить только офицерский состав дивизии и обоз с одним ездовым на повозке, рядовой и сержантский состав пропускать не разрешено.

В интересах дивизии сохранить весь уцелевший личный состав, поэтому он предлагает, приказать не может, добровольно поменяться шинелями офицерам и рядовым, тогда сможет вывести всех.

Предложение генерала было единогласно одобрено, поменялись шинелями, мне по росту подошла шинель одного из капитанов.

Генерал нас построил и привел на КПП, дорогу перекрывает шлагбаум, его охраняют автоматчики, смотрящие на нас явно недружелюбно.

Генерал предъявил документы вышедшему на встречу офицеру. Тот нас пересчитал и разрешил пропустить, шлагбаум подняли, мы прошли и генерал с нами. Недалеко от КПП дорога делала поворот, зашли мы за него. КПП скрылось из глаз.

Остановил нас генерал, сказал, чтобы мы как можно быстрее убирались отсюда, хотя бы на один-полтора километра, за зону действия заградотряда, и там ожидали своих. Затем скомандовал — бегом марш. Но все было ясно и без команды.

Вернулся генерал на КПП, провел действительных офицеров, разгорелись жаркие дебаты. Офицеров оказалось намного больше, чем оформлено в документе. Теперь уже не по счету, а у каждого проверяли документы. Генерал своего добился, пропустили всех.

Мы всех дождались, поменялись снова шинелями и пошли дальше.

В это время пролетели обратно самолеты. Их возвращалось только два. Очень жаль ребят.