Целитель. Back in USSR

Глава 13

На физкультуре довольно часто кто-то что-то себе делает такое, что приходится обращаться к врачу. Сашка Дрозд, зайдя в спортзал, пнул со всей дури по мячу и мяч попал в лицо Таньке Щегликовой, сидящей на скамейке. Хорошо, что мяч был не футбольный, а резиновый. Мяч просто растянулся вокруг попавшейся ему навстречу головы и отскочил. На Танькином лице, хе-хе, осталось красное лицо до самых ушей и расквашенный нос, из которого ручьём потекла кровь.

Физрук метнулся в кабинет и вернулся с аптечкой. Попытался тампонами перекрыть «кровопотоки», но кровь продолжала литься из Танькиного симпатичного носика, как из краника конической стеклянной ёмкости с томатным соком, которые стоят в магазинах. Я очень люблю томатный сок и ассоциация возникла моментально. Глаза у Тан ьки Шегл иковой были испуганные и напоминали блюдца с голубыми льдинками.

— Под холодную воду надо, — сказал я. — На затылок что-нибудь холодное, или под струю холодной воды.

Физрук схватил Таньку в охапку и понёс из спортзала, как девочку «Суок», сыгравшую куклу в кинофильме «Три толстяка». Танька так же безвольно висела у физрука на вуке, словно играя куклу. На входе в спортзал были умывальники. А вот краном Танька визжала и орала, что ей холодно, а кровь, как текла, едва ли не ручьём, так и текла.

— Она у меня не останавливается, — прогнусавила Танька. — Жидкая очень. Я лекарства пью для сгущения.

— Чёрт! — выругался физрук. — Гемофилия! Беги в учительскую, вызывай скорую!

— Сами бегите, — сказал я. — Тут-то вам что делать, если ничего сделать не можете?

Физрук глянул на меня безумными глазами и понёсся в учительскую, которая была в другом корпусе этажом выше через переход. Он убежал, а я остался. Танька присела на корточках в уголке и тоскливо тихонько выла, истекая кровью.

— Делать нечего, — подумал я, вздохнул, и, вызвав из челнока одну из своих матриц, подселил к Таньке. Матрицы «лежали» в ИСКИНе челнока, выполняя такую же функцию, какую в компьютере выполняет оперативная память, но периодически я их «вынимал» из ИСКИНа и кому-нибудь «вставлял». А потом снова «вынимал». Когда те умения, что мне нужны, пропишутся в сознании человека. Как было с футболом, например. Сейчас ребята и так играли неплохо. Для своего возраста, конечно, неплохо…

Зато эти матрицы, настроенные на активную регенерацию организма по определённому стандарту, как только попадали в чужой организм, сразу включались в процесс регенерации. Давно известно, что в наших телах постоянно рождаются и умирают миллиарды клеток, пытающихся удержать организмы в рабочем состоянии. Чем старше организм, тем процессы регенерации ослабевают и человек стареет.

Доказано, что участки мозга, управляющие восстановление организма не «спят» никогда, а ночью ещё больше активизируются, вызывая необходимые химические и биологические процессы.

Так и мои ментальные матрицы. Они, попадая в чужой разум корректируют настройки по моему образу и подобию, раскрывают каналы поступления жизненной силы и процессы регенерации сильно ускоряются. К тому же мне с моей матрицей «договориться» легче, чем с чужой, и я могу легче влиять на внутренние процессы чужого организма.

Вот и сейчас, организм Таньки сигнализировал, что если не остановить кровь, Таньке кранты.

— Кто же тебя к физкультуре допустил с гемофилией? — сказал я, поглаживая её по голове.

Рядом, чуть в стороне стояли наши девчонки, но крови натекло уже так много, что и подойти, не испачкавшись, было не реально. Девчонки, в основном, молчали, тупо пялясь на Таньку, как стадо коровушек на зайца. Видел я однажды такую картину в деревне.

Я гладил Таньку, гладил, и кровь текла всё меньше и меньше. Когда прибежал физрук и наша медичка, кровь течь перестала совсем. Они отпихнули меня от потерявшей сознание Таньки, и я растворился в толпе. Таньке поставили капельницу с хлоридом натрия. Однако я знал, что у Таньки резко упало давление, уменьшилось количество кислорода и я запустил процесс подачи в кровь норадреналина и сужения сосудов.

Оценив Танькино сердце, с целью контроля сердечного выброса, взял его под контроль, с помощью встроенной матрицы, я этим мог заниматься хоть на луне.

Хлорид натрия хоть и помогал поддержать артериальное давление, но всего на минут десять-двадцать. Потом снова ожидалось снижение. К тому же усиливалась нагрузка на почки, что могло привести к их повреждению и смещение кислотно-щелочного баланса организма в сторону увеличения кислотности. И Танька стала глубоко дышать, что сильно удивило и обеспокоило физрука, но врачиха, женщина лет сорока, сказала, что это очень хорошо.

Скоро пришли врачи скорой помощи и Таньку унесли на носилках.

Танька появилась в школе через неделю. Она подошла ко мне, как собачонка, очень осторожно, едва не виляя хвостиком и опасаясь, что я её встречу грубо. Мальчишки у нас такие. Телячьих нежностей не переносят. Но я не они.

— Врачи назвали тебя колдуном, — сказала она очень тихо. — Ты и вправду колдун?

— С чего вдруг? — спросил я тоже тихо, почти шёпотом. — Почему колдун?

— Потому, что ты остановил кровь. Без лекарств. А такого, сказали они, не бывает. У меня болезнь такая…

— Гемофилия. Я знаю. Физрук говорил. Такой болезнью болел последний наследник Российского престола сын царя Николая Второго Алексей. Это вообще болезнь императоров, знаешь об этом?

— Врач говорил, — вздохнула Танька. — Он и про Алёшеньку говорил. И говорил, что у царя был Друг старец Григорий, который мог заговаривать кровь, и она останавливалась. Только он мог остановить кровь, представляешь?

— Представляю. Но я не старец.

Танька скривилась.

— Спасибо тебе, — прошептала она.

— Обращайтесь, — буркнул я, видя, как ребята и девочки «греют уши».

— Спасибо. Будем дружить?

Она протянула мне ладонь.

— Будем, — сказал я очень серьёзно.

У нас в классе Эдик Завгородний уже дружил с Татьяной Марковой. Они жили в соседних домах и ходили в одну музыкальную школу. Мы с Танькой жили в разных сторонах от школы. Она ближе к трамвайной остановке, а я на сопке. Видя, что её кровь ещё не нормализовалась, я оставил матрицу работать дальше, а сам приготовился к пришествию в школу кого-нибудь из медиков. Однако ждал напрасно. Никто мной до конца учебного года так и не заинтересовался. Может и заинтересовался, нонезаметно для меня. Не стал я выстраивать вокруг себя сеть контролёров-наблюдателей. Физически никто ничего мне сделать не мог, так чего опасаться?

Танька Субботина оказалась забавной девчонкой. Её болезнь приучила её всего остерегаться, но и радоваться каждому дню жизни. Она, оказывается, с младенчества воспитывалась дома и даже в первый класс не ходила, а училась дома. От физкультуры её освободили, но она сама стала потихоньку на неё ходить, а физрук «прохлопал эту тему ушами». Мало ли у кого из детей освобождения от занятий. Да он и не грузил нас черезчур. Особенно девчонок. А тут вон оно что. Просто в списках у него н а против фамилий, я знал, имелись пометки: сердце, почки, желудок, кровь. Нет, не только про наш класс речь. У нас освобождённая от физры была только Танька. Вот ей и было стыдно отрываться от коллектива.

Физрук потом, на следующий день, нашёл меня и спросил:

— Это ты, что ли наколдовал?

— Что наколдовал? — переспросил я.

— Ну… Кровь заговорил?

— Ну, я, и что? — спросил я.

Скрываться мне уже не было резона.

Физрук просто пожал мне руку.

— У нас в институте тоже такой знахарь был. Но он только у себя мог. Спасибо тебе. Меня бы точно посадили, если бы она, кхм… Ну, ты понял.

— Понял, — сказал я.

Потом ко мне подходил наш Виталий Петрович и молча похлопал меня по плечу и тоже пожал мне руку. Молча, прикиньте⁈ Похлопал, пожал и ушёл, ха-ха…

Как-то в один из дней туманного промозглого июня тысяча девятьсот семьдесят первого года, когда мы катали грязный мяч по школьному стадиону — я, кстати, играл полевым нападающим — меня окликнул по имени немолодой человек спортивной наружности. Он долго сидел на скамеечке невысокой трибуны, и во время перерыва, когда я давал очередные наставления обеим командам, крикнул:

— Семёнов! Павел!

Я обернулся. Давно заметив его и ещё одного рядом с ним, я четко догадался, что этот — главный.

— Можешь подойти?

Я подошёл.

— Здравствуй, Павел. Ты и в поле играешь? Не только на воротах? И сам тренируешь? — спросил незнакомец. — Неплохо у вас получается. Очень грамотная игра.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Извините, я вас не знаю. Кто вы и с какой целью интересуетесь?

— Меня зовут Виктор Александрович Чистохвалов. Я тренер футбольной детско-юношеской спортивной школы ЦСКА. Знаешь про такую?

Я покрутил головой, хотя прекрасно знал, что в прошлом, семидесятом году, группа подготовки при команде мастеров ЦСКА была реорганизована в ДЮСШ ЦСКА. Детская команда ЦСКА уже в том году не участвовала в турнире «Кожаный мяч», перейдя, хе-хе, в «профессионалы». И знал, естественно, что Пономарёв ещё в том году ходил к Чистохвалову и обращал внимание на меня. Знал я и то, что Виктор Александрович присутствовал на нашем матче с «Динамо».

— Не знаю, — сказал я и продолжил слушать.

— Хм! Ты немногословен, — констатировал Чистохвалов. — И тебе не интересно, что делает тренер Московской ДЮСШ за десять тысяч километров от столицы нашей Родины?

— А что тут интересного? Интересно непонятное, а ваше присутствие здесь и сейчас вполне объяснимо.

Чистохвалов оглянулся на напарника.

— Ему точно одиннадцать лет?

— Точно, Виктор Александрович, — кивнув, ответил тот.

— Хм!

Он снова повернулся ко мне.

— Хочешь в Москву?

Я, чтобы не обижать москвичей словом «нет», просто пожал плечами. Они очень обидчивы, если кто-то оспаривает Московское превосходство. По их мнению, все жаждут жить в Москве. А для меня, например, очень важно иметь «под боком» настоящее море.

— Ясно, что хочешь, — удовлетворённо улыбнулся тренер и директор ДЮСШ. — Скромничаешь? Молодец! Не всякого приглашают. Тебя я приглашаю. Пока на просмотр. Мы в спортивный лагерь уезжаем в конце июня, сможешь поехать с нами?

— Отец взял отпуск с середины июня, для того, чтобы поискать работу, где дают нормальное жильё, и… Вот он и походит в магазин, — подумал я. — Да и полегче им с одним ребёнком будет. За мной ведь тоже пригляд нужен.

— Думаю, что смогу, — сказал я. — С родителями нужно поговорить.

— Это, само собой, — кивнул Чистохвалов. — А что там о твоих способностях заживлять раны судачат? Кровь останавливаешь? Правда это?

— Вроде, правда, — снова пожал плечами я.

— Хм! И ты так просто об этом сообщаешь? — с удивлением в голосе спросил Чистохвалов.

— А что мне, танцы с бубном устраивать? — в свою очередь удивился я.

— Он, точно, кажется совершенно взрослым. Я теперь понимаю коллег, которые приняли его за взрослого.

Чистохвалов протянул мне руку. Я пожал. Моё рукопожатие не отличалось от его пожатия по силе. Только рука поменьше… Директор ДЮСШ ЦСКА посмотрел на меня и у него приподнялись брови. Он в раздумье покрутил головой, словно ему жала шею куртка, застёгнутая под самый подбородок. Сыро и промозгло было во Владивостоке этим днём. Как, впрочем, и во все остальные дни июня и даже середины июля.

— Ну, не задерживаем. Тебя ребята ждут. А мы посидим ещё немного. Посмотрим. Не прощаемся. До вечера.

— До вечера, — сказал я и побежал к ребятам.

— Что хотели? — спросил кто-то.

— В Москву пригласили, — сказал я. — В ДЮСШ ЦСК.

— Хоккей? — спросил Сашка Дрозд.

Я покрутил головой.

— В футбол.

— Ух, ты!

— Понравилось им, как мы чуть было «Кожаный мяч» не выиграли.

— Без тебя мы бы дальше района не прошли. Ты же стоял так, что все думали, что наши ворота заговорённые, ха-ха! — посмеялся Котов Костя.

— Сухой и есть сухой, — сказал Валерка Колот и вздохнул. — Теперь мы ЦСКА хрен забьём.

Я посмотрел на него.

— Хм! ДЮСШ в Кожаном мяче не играют.

— А где играют? — раскрыл рот Колот.

— В официальных играх: за город, за область. А вообще, просто тренируются. Это же школа для взрослой команды.

— Здорово! За ЦСКА играть будешь! — сказал Рубик Аветисян завистливо.

— И ты будешь, — спокойно сказал я.

— Как это?

— Каком кверху! — сказал Сашка Дрозд. — Пашка постоянно говорит, что если выиграем турнир, то нас разберут по клубам. Правда, Паха?

— Правда, Сашка! Всё! Занимаемся!

— Как ж е мы выиграем турнир, если у нас и команды нет.

— Команда есть! Тренера нет!

— И кубка нет!

— Там сидят москвичи. Покажем им, что мы можем? Может ещё на кого-то внимание обратят. Играем десять на десять…

И мы показали. Я, чтобы не давать никакой команде преимущества, снова встал в ворота. И заруба началась. Наши бегали по полю, как лоси. «Физухи» мы и за тот год накачали будь здоров, и в этом тоже загрузили организмы изрядно. Тоже ведь в хоккей в «Золотой шайбе» играли, но снова за «край не прошли». Переиграли нас Арсеньевцы. Даже с нашими «сухими» воротами. В этот раз была не олимпийская система, а обычная «сетка». Играли по подгруппам. Вот они по очкам и победили.Почти то же самое произошло и с «Кожаным мячом». Все в крае «окрысились» на нас, а Виталий Петрович на нас «забил». Видимо, сказали ему, что он не прав. Вот наша «дворовая команда» и «развалилась». Тренера не нашлось, кто бы нас вывел на турнир. Да-а-а… Политика, мать её!

Вечером отец с матерью только переглянулись, когда услышали предложение Чистохвалова. Переглянулись и облегчённо выдохнули.

— А мы как раз переезжать собирались и думали Пашку в пионерский лагерь отправить, чтобы не мешался.

— О, как! — удивился я мысленно. — Переезжать? Куда это?

— Мужу на новой работе квартиру дали, — похвасталась мама.

— На какой это новой работе? — спросил я удивлённо.

— Ты со своим хоккеем и футболом совсем из жизни выпал, — сказала мама. — Отец уже как полгода на ТЭЦ-2 работает.

— А почему нас тогда из квартиры не попёрли? Ведомственная же она?

— Эта? — удивилась мать. — Совсем не ведомственная. — Мы по ордеру живём.

— Да? Хм!

— Ну, тогда пусть Павел собирается. Давайте его метрики, мы билеты на самолёт купим. Завтра вечером сообщим, когда вылетаем. Скорее всего, послезавтра.

— А как же с билетами? — всплеснула руками мама. — Сейчас многие на юг летят. Особенно с Камчатки.

— Проблем с билетами быть не должно. Мы ЦСКА. У нас открытая бронь на три места, -небрежно уронил Чистохвалов.

Он с помощником ушёл даже не попив чаю. От дома их забрала новейшая чёрная двадцать четвёртая «Волга».

— Серьёзные дяди, — сказал отец матери.

Они оба смотрели в открытое настежь окно. Туман под вечер немного рассосался.

Потом они разом повернулись ко мне.

— Хочешь в футбол играть? — спросил отец. — Тебе же, вроде, больше хоккей нравится играть?

Я скривился.

— Зимой в хоккей, летом в футбол… Я вообще спорт люблю.

— Он что-то об интернате говорил, — нахмурилась мать. — Он что, там жить будет? А мы?

— Мне теперь с тэц пять лет ни взад ни вперёд. Договор! Квартира!

Отец поднял палец вверх.

— А с его способностями, его бы всё равно куда-нибудь забрали. Вон, в Суворовском, — тоже казарменное положение с одиннадцати лет.

— Так то суворовское! — возразила мама. — Там звание, погоны, служба…

— А в ЦСКА? — сделал удивлённое лицо отец. — То же самое. Восемнадцать стукнет, там и служить останется. Они все офицеры!

— Да? — удивилась мама.

— Я читал. У них в ЦСКА есть школа высшего спортивного мастерства приравненная к военному училищу. Они там все считаются курсантами и по окончании получают лейтенантские звания. А дальше всё, как у военных. Их даже после спортивной карьеры оставляют служить дальше. Кхм! Дослуживать! Это же ЦСКА! Москва!

Я не стал разрушать отцовские иллюзии. Не все в ЦСКА дослуживают до больших погон и, тем более, до пенсии. Но мне-то по одному месту, эта пенсия. Спорт меня интересует только как инструмент. Не получится «попытка воздействия» на настоящее — да и ладно! В будущем ещё столько вариантов.