Целитель. Back in USSR

Глава 24

— «Замутить»? У тебя тоже, смотрю, странные словечки проскакивают, — задумчиво пробормотал Ворошилов.

— Хе-хе-хе, — рассмеялся Брежнев. — Точно! Проскакивают! Но сейчас я специально сказал так. Чтобы тебя вывести из ступора. Надо что-то делать со страной, Климент Ефремович, а кто, если не мы. Все остальные не знают, куда всё движется.

— Так… Кхм… И я не знаю, Лёня.

— Захочешь — узнаешь. Ты зарылся в своих помидорах и не хочешь вникать в то, что тебе дано вместе со здоровьем. Говорю же, зацепись за то, что увидишь во сне, и ниточка потянется. Даже сейчас можно.

— Подожди, Леонид Ильич. О «светлом» будущем потом поговорим. Я не совсем тебя понял на счёт кооперативов. Ты предлагаешь мне организовать кооператив, то есть — артель по переработке зерна и хлопка?

— Не тебе самому, конечно. Подберём людей… Нужно организовать кооперативное движение. Как при Сталине было, помнишь? Плакаты, перевод рабочих на сдельщину. Помнишь, как директоров заводов заставляли?

— Но ты сказал про Казахстан, а ведь там ни транспорта, ни дорог, ни элеваторов до сих пор нет. Поэтому и пропадает зерно.

— Значит надо строить элеваторы и железные дороги.

— Говорил вам Маленков, что «нечерноземье» восстанавливать надо. А так и «нечерноземье» обезлюдели, и Казахстан угробили, — пробурчал Ворошилов. — А хлеба как не было, так и нет.

— Тут ты не прав, Климент Ефремович, с хлебом вопросы решены, — не согласился с Ворошиловым Брежнев. — И мука на прилавках имеется.

— Хм! За счёт импорта? Дожили! Раньше всю Европу кормили, а сейчас сами с протянутой рукой. Поток нефтедолларов скоро иссякнет.

— А-а-а… Всё-таки ты в курсе надвигающихся событий? — спросил, улыбнувшись, Брежнев.

— В курсе немного, — буркнул Ворошилов.

— Тем лучше. О! Уже шашлык несут!

Под мясо снова налили по рюмкам и выпили.

— М-м-м, — замычал Брежнев, осторожно кусая искусственными зубами в кусок мяса и наблюдая, как Ворошилов, не опасаясь конфуза, впивается в свой кусок и начинает его жевать так, что едва брызги не летели.

Брежнев удивился. Он знал, что и у Климента Ефремовича давно нет «своих» зубов, а вставными челюстями жевать надо осторожно. Ворошилов же поглощал мясо, как мясорубка с хорошо наточенными ножами. У Леонида Ильича едва не выпал кусок изо рта, так широко приоткрылся он от удивления.

— Ты, кхм, Клим, что, зубы вживил?

Ворошилов застыл с приоткрытым ртом, а потом закрыл его и прожевал остаток мяса.

— Кхм! Тут, понимаешь, Леонид… Когда я, кхэ-кхэ, ожил, то понял, что вставных челюстей-то и нет. Обычные зубы стоят, кхм-кхм… Вот я всех медиков и погнал от себя. Ненормально ведь это. Если вдруг выросли зубы, то куда челюсти делись изо рта?

— Кхм! Значит, он тебе и тело новое дал, — задумчиво проговорил Брежнев. — А мне, почему не дал?

Они посидели, продолжая жевать сочное мясо, молча. Во время паузы выпили ещё по одной.

— Значит, ты ещё не умер, как я, — вдруг сказал Ворошилов и посмотрел Брежневу прямо в глаза. — Читал я про себя «Википедии», мать её… «Второго декабря тысяча девятьсот шестьдесят девятого года: 'русский революционер, советский военный, политический, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза. Умер на 89-м году жизни 2 декабря 1969 года. Похоронен на Красной площади в Москве у Кремлёвской стены… его похоронам придали беспрецедентный государственный уровень — впервые за двадцать лет после похорон Жданова была вырыта могила за Мавзолеем В. И. Ленина».

— Кех-кхе, — откашлялся Брежнев. — За здоровье, Климент Ефремович! За твоё здоровье! И твои новые зубы!

Георгий Максимилианович Маленков колол дрова. После снятия со всех партийно-государственных постов в 1957 году он был отправлен в Усть-Каменогорск директором ТЭЦ, позже — в Экибастуз. После смерти матери в 1968 году переехал в посёлок Удельная в Подмосковье на частную дачу.

После изгнания и исключения из партии Маленков сначала оказался в безвестности и страдал от депрессии, вызванной потерей власти и качества жизни. Теперь, по прошествии пятнадцати лет Маленков считал свое понижение в должности и увольнение облегчением от давления борьбы за власть в Кремле. Георгий Максимилианович колол дрова, размеренно дыша, словно выполнял физические упражнения. Когда к калитке его небольшого дома подъехала чёрная «Волга», Маленков посмотрел на неё безо всякого удивления. Почему-то чего-то такого он ждал. После того, как ему стали сниться странные сны об СССР, о России с трёхцветными флагами и войне на Украине, где «наши» жгли танки с германскими крестами, он ждал. Чего он ждал, он бы и себе не мог бы объяснить, но теперь, увидев «Волгу», облегчённо вздохнул.

Из машины вышел водитель, но к калитке не подошёл, а просто стоял и ждал реакции Маленкова. Тот сам подошёл к калитке и, не открывая её, ощущая холодок, пробежавший по спине, спросил:

— В Кремль?

— Вас вызывает товарищ генеральный секретарь.

— Леонид Ильич?

— Да! Товарищ Брежнев ждёт. Собирайтесь, я подожду.

Маленков собрался «в дорогу» за пятнадцать минут. «Униформа»: костюм, рубашка, галстук, ботинки и портфель с личными документами и заявлением о восстановлении в партии, лежали, висели и стояли в шкафу, защищённые от пыли, моли, влаги и пересыхания.

Отметив, что он слегка похудел, Маленков критично оглядел себя в высоко висевшее на стене, чуть наклонённое зеркало, хмыкнул и подмигнул стоящей в дверном проёме напротив зеркала жене. Улыбнулся. Валерия ответила ему улыбкой беспокойной.

— Хуже не будет, — сказал Маленков, разворачиваясь и беря жену за плечи.

Она прижалась к его груди осторожно, чтобы не уколоться о короткую планку с тремя лентами орденов Ленина и об острые лучи звезды героя соцтруда.

— Я телеграфирую. Как определюсь, так и телеграфирую.

— Обязательно телеграфируй. Я стану волноваться.

— Не волнуйся.

— Я уже волнуюсь.

Они улыбнулись друг другу и крепко поцеловались.

— С Богом, Гошенька, — сказала Валерия и перекрестила мужа «на дорожку». Осенил себя крестным знамением и Георгий.

Молотов в последние годы тоже, как и жена, стал посещать местную церквушку. Жена приобщилась к православному христианству ещё в Экибастузе.

Когда он отъезжал от своей калитки его провожала не только жена, но и собравшиеся поглазеть на чёрную «Волгу» соседи.

— Ну, хоть не воронок, слава Богу, — услышал Маленков чей-то женский «шёпот».

До Москвы было не очень близко, и Георгий Максимилианович за время в пути не раз и не два мысленно возвращался к тому, как в 1957 году вместе с Молотовым и Кагановичем предпринял попытку сместить Никиту Хрущёва с должности первого секретаря ЦК КПСС.

Вспоминал и Пленум ЦК в июне пятьдесят седьмого года, где рассматривали дело об «антипартийной группе», и на котором он был выведен из состава ЦК, переведён на должность директора электростанции в Усть-Каменогорске, затем — теплоэлектростанции в Экибастузе, а в ноябре 1961 исключён из КПСС. За утрату доверия…

Сейчас Георгий Максимилианович даже боялся предположить, зачем он понадобился Брежневу. Тот не нуждался в старых кадрах. Брежнев вырос в политическую фигуру, благодаря Хрущёву, который отправил Леонида Ильича «поднимать целину» в Казахстане, и за счёт Хрущёва, воспользовавшись длинной чередой его ошибок. Как, кстати, и сам Хрущёва с помощью Сталина и за счёт Сталина. Но о «культе личности» первым заговорил он, Маленков.

Георгий Максимилианович даже поморщился, вспомним, что недооценил Никиту. Поймал тот его на непопулярных методах управления. Вспомнил и то Постановление Правительства, вдвое уменьшавшее вознаграждения партийным чиновникам и ликвидировавшее т. н. «конверты» — дополнительные вознаграждения, не подлежащие учёту, которое сыграло роль спускового крючка. Постановление, которое инициировал он, Маленков. Да-а-а… Кто бы знал, что эта его инициатива обернётся полным крахом его карьеры… Поймал его Никитка, поймал…

Георгий Максимилианович почему-то был абсолютно уверен, что те картины, что он видит во время сна или пассивного бодрствования, и являются очередным спусковым крючком в его судьбе. Почему? Маленков не понимал, но почему-то знал наверняка. Странное состояние он испытывал. Торжественное какое-то.

Словно его везли для приведения к царскому венцу… Ну, или на эшафот, как Емельяна Пугачёва, или, как Степана Разина…

Маленков затряс головой, отгоняя морок. Не пристало ему, вновь обретшему православие, тщеславиться. Везут и везут. Мало ли куда и когда его везли. Георгий Максимилианович прикрыл глаза и ушёл в забытье, что в последнее время ему удавалось легко. А в забытье его встретили красивые картинки чужой жизни. Великолепная Москва с великолепными автомашинами, и красивейшими ежегодными военными парадами, посвящёнными Дню Победы.

В СССР парады проводились только в сорок пятом и в шестьдесят пятом. На юбилеи Дня Победы. Тогда же в шестьдесят пятом году девятое мая стал праздничным и выходным днём. Однако, военные парады решили не проводить, чтобы не раздражать европейских «партнёров».

Москва встретила снегом. В столицу приехали, когда уже начинало смеркаться и на улицах зажглись фонари. Кремлёвский «постовой», глянув в паспорт и возвращая его назад, приложил ладонь к козырьку. Это Маленкова наполнило особыми чувствами. Ему казалось, что ему отбили желание работать в Кремле, но оказалось, что он жаждет находиться в Кремле, жаждет прошлой жизни.

Его проводили к Леониду Ильичу сразу, без малейшего ожидания и это ещё больше взволновало Маленкова.

— Что же такое случилось? — подумал он, когда его ввели в приёмную и где с него сняли его чёрное шерстяное пальто. Не помогли снять, а именно сняли.

— Проходите, Георгий Максимилианович, — сказал секретарь Брежнева. — Леонид Ильич вас ждёт.

— Значит, контролировали движение по всему маршруту.

Высокая дверь открылась и, войдя в кабинет генерального секретаря, Маленков увидел Ворошилова.

— Ты смотри, как похудел! — удивился Ворошилов вместо приветствия, одновременно с этим оборачиваясь к Брежневу.

— Отлично выглядишь, Георгий Максимилианович, — похвалил генсек. — Тоже, небось, бегаешь по утрам?

— У нас посёлок. Не больно-то и побегаешь. Собак только тревожить. Да соседи скажу, что совсем из ума выжил бывший предсовмина. Я дрова колю вместо пробежки.

— Представляешь, ха-ха, небось, как головы тем топором рубишь? — перемежая смехом слова, спросил Брежнев.

— Уже нет. А раньше, да, столько раз… Особенно благоприятно действует когда по-настоящему шею перерубаешь и голова по-настоящему отлетает и глаза затума-а-аниваются.

Ворошилов резко округлил глаза и посмотрел на Брежнева.

— И кому это ты головы рубишь? — спросил тот. — Курам, что ли?

— Им, — вздохнул Маленков. — Кому же ещё?

— Хе-хе-хе-хе, — засмеялся Ворошилов и у него потекли из глаз слёзы, которые он стал быстро промакивать носовым платком.

— Шутник ты, товарищ Маленков, — сказал Брежнев, тоже улыбаясь. — И это правильно. Присаживайся. Сразу перейдём к делу, ради которого мы оторвали тебя от твоего размеренного и устоявшегося во всех отношениях, образа жизни, кхм-кхм… Скажу сразу, что мы об изменениях в твоём теле в курсе. У нас и самих произошло почти тоже самое. И картинки из будущего тоже присутствуют. Кстати, то что ты так отреагировал на нахождение Климента Ефремовича в этом кабинете, сразу сказало о многом.

— Но как такое может быть возможно. Он же, вроде, как умер в шестьдесят девятом. Я и думал, что похоронили тайно. Хотя… Должны были быть пышные похороны с памятником у Кремлёвской стены. Ничего не понимаю. Как, тогда верить, тому, что в голове? Значит, это всё бред? Бред сумасшедшего?

— Сразу у троих? — спросил Брежнев. — Клим, ведь, тоже самое читал.

Маленков повернул голову в сторону Ворошилова. Тот кивнул.

— Наверное, умер, но воскрес.

Маленков махнул на Ворошилова рукой и оглянулся на зеркало, висящее прямо у входа, в котором Брежневу был виден весь стол с обратной стороны.

— Отражаюсь-отражаюсь, ха-ха, — сказал Ворошилов, тоже глянув на зеркало. Там,Ю они отражались все втроём.

— Ха-ха-ха! — захохотал Брежнев. — А я о таком не додумался. Чтобы тебя, Клим, в зеркале проверить. Отражаешься или нет?

— Я сам себя именно в зеркале проверил, — вдруг нахмурился Ворошилов. — Знаете, как страшно стало, когда я свои новые зубы во рту почувствовал.

— Ничего не понимаю, — покрутил головой Маленков. — Мы, что все умерли?

— Не-е-е-т, Георгий. Мы с тобой живы были и живы будем. У ме6ня челюсть так и осталась вставная. А вот Клим, да… В новом теле. В таком же, но новом.

— Бред какой-то, — снова покрутил головой Маленков.

— Хм! Смотри какой! То, что здоровье из него семидесятилетнего, так и проистекает, аж смотреть больно, с этим он смирился, а то, что с нами такое же чудо случилось, это — бред.

Ворошилов, произнося это, развёл руки и посмотрел на Брежнева.

— Так! — Брежнев вздохнул. — С третьим и четвёртым я разговора не вынесу.

— А кто у нас третий и четвёртый? — тут же спросил Ворошилов.

— Пока не знаю, — пожал плечами генсек. — Но есть же ещё кто-то, кого Пашка одарил новой жизнью.

— Какой Пашка? — спросил Маленков.

— Пашка Семёнов, мальчик двенадцати лет, который оживляет маршалов и даёт здоровье генсекам и другим нужным ему людям.

Смотреть на Маленкова было трудно. Брежневу даже на миг показалось, что тот сейчас дико засмеётся и забьётся в истерике, так вдруг забегали у Маленкова глаза и пробежали волны по его лицу, которое стало менять цвет от бледно-серого, до серо-буро-малинового и обратно. Но Маленков вдруг, как быстро возбудился, так и очень быстро собрался и успокоился.

— Рассказывайте, — сказал он.

Леонид Ильич рассказал. В его пересказе, события из чудесных превратились в новозаветную притчу о семи израилевых коленах: «Авраам родил Исаака; Исаак родил Иакова; Иаков родил Иуду и братьев его»[1].

Когда Леонид Ильич закончил повествование о Пашкиных «чудесах» установилась небольшая пауза во время которой Брежнев нажал кнопку и вошёл его помощник.

— Чаю нам, — распорядился хозяин кабинета.

Маленков, сидевший в задумчивости, поднял взгляд от стола и посмотрев на Брежнева, с удивлением сказал:

— Вы тут, — он обвёл взглядом кабинет, — так смело говорите о таких вещах о которых я даже думать опасаюсь. Разве можно?

Брежнев усмехнулся.

— Пашка уверяет, что прослушки тут нет.

— Пашка? — вопросил Маленков. — Вот бы его увидеть.

— Зачем? — улыбаясь спросил его Брежнев.

— Спросил бы его, почему он выбрал меня?

— Ха-ха-ха, — засмеялся Брежнев. — Так он тебе и скажет.

— И где он сейчас? В хоккей играет?

— Играет! — весело согласился Брежнев.

Маленков и все остальные немного помолчали, сосредоточив внимание на чае.

— Хороший чай, — одобрительно кивая, произнёс Маленков. — Я тоже в заварку смородиновые и малиновые листья кладу. Но что же вы от меня хотите, Леонид Ильич? В чём я вам могу пригодиться?

— Не мне, Георгий Максимилианович, а стране. Ты ведь настаивал тогда на восстановлении хозяйства на «нечерноземье», но не послушали мы тебя тогда. Сейчас, когда целинные земли все перепахали, можно вернуться снова к старым землям. Они и отдохнуть уже успели. Готовим постановление «О мерах по дальнейшему развитию сельского хозяйства нечерноземной зоны РСФСР». Есть мнение тебя назначить Председателем комиссии Президиума Совета Министров СССР по вопросам агропромышленного комплекса. Заместителем Председателя Совета Министров СССР.

[1] Это фраза из 1-й главы Евангелия от Матфея («Святое благовествование»)