Целитель. Back in USSR

Глава 21

Не знаю, чем бы занимались внуки Леонида Ильича без меня этим летом, но со мной им точно не было скучно. Старший внук генсека заинтересовался, как это я смог так прокачать своё тело, что в нём присутствовала и сила, и рельеф. Я рассказал, что на «западе» есть такое понятие, как «боди билдинг». Показал ему комплексы прокачки разных групп мышц и статические позы, для демонстрации рельефа. Леонид очень впечатлился, а после того, как узнал, что буквально за месяц можно приобрести некоторую «рельефность», увлёкся «строительством собственного тела». Вот мы и занимались с ним то чистым спортом, то «боди билдингом». В моих «уроках» прослеживалась система, это и сразу понравилось Леониду. У него был математический склад ума.

Младшему Андрейке просто нравилось, что с ним хоть кто-то «по-серьёзному» играет. Мы, кстати, попросили уложить на хоккейную площадку тонкий лист гладкой нержавеющей стали, с которого мы могли бросать и «щёлкать» по воротам, не «убивая» клюшки. Бросками по воротам увлекся и старший Брежнев, и даже его охрана. На воротах стояли мы с Андрейкой по очереди.

Глядя, что у Андрея неплохо получается ловить шайбу, я предложил охранникам поиграть в хоккей, но не шайбой, а теннисным мячом, набитым песком. Предполагалось, что Леонид Ильич выступит в качестве зрителя, однако он изъявил желание поучаствовать. Решили играть без ажиотажа, но в итоге так увлеклись, что набили друг другу и шишек, и ссадин. В пылу борьбы соприкосновения особо не замечались, но после игры все кряхтели и постанывали.

Леонид Ильич, с удивлением глядя на свои синяки на ногах и руках, сказал:

— Лет десять уже я ничего подобного себе не позволял. И под глазом, что-то саднит.

Под глазом генсека имелась небольшая потёртость.

— Синяк, что ли? — спросил Брежнев. — Кому сказать, что в хоккей играл, не поверят. Подумают ещё, что подрался. Хе-хе-хе… С Косыгиным мы в последнее время не находим консенсуса. Ха-ха-ха…

— И пусть думают, — хмыкнул я. — Или убрать?

— А что, уже есть что-то?

— Прорисовывается.

— Хм! Прорисовывается… И тёмными очками не скроешь. На улице ещё можно, а в кабинете… Убери, Паша. Лучше убери, если можно. Не хочется вызывать нездоровую сенсацию.

— К утру рассосётся, — покивал головой я и пошутил. — Недаром хоккей в народе называют дракой палками за кусок резины.

— Как? Драка палками? Ха-ха-ха! За кусок резины? Ха-ха-ха! Ловко подмечено! Народ мудр и если уж пришпилит словом, то… Кхм! Как жука к стене булавкой… Да-а-а…

Мы с Брежневым переглянулись, думая об одном и том же.

— Ну, хе-хе, «сиськи масиськи» вам уже не грозят, — улыбнувшись, «успокоил» я. — Сейчас вам нужно постараться не стать Брехнером, вместо Брежнева. Но это, как я понимаю, будет очень трудно сделать не совершив прорыв в производстве товаров народного потребления.

Брежнев сдвинул брови и посуровел лицом. Через какое-то время он сказал:

— Ты, Паша, постарайся не быть жестоким. Твои слова сильно ранят меня. Даже можно сказать, что обижают и расстраивают. Ведь не виноват же я, что мне досталась такая страна! Валить на предшественника — подло, но ведь и сняли Хрущёва именно за то, что он везде потоптался, как слон в посудной лавке. А нам, между прочим, приходится восстанавливать, то, что он порушил. В колхозе, представляешь, ввел оклады. МТСы уничтожил, заставив колхозы выкупить технику и загнав их в долги. Укрупнил хозяйства до ста деревень, а это огромные расстояния. Людей поувольнял из министерств и ведомств. Морской флот уничтожил. Силовые структуры обескровил. Производственные артели ликвидировал, которые ширпотреб производили. Сломать-порушить легко, а как заново создать?

Мне стало стыдно.

— Извините, Леонид Ильич.

— Подожди, — отмахнулся он. — И если бы можно было бы прийти и просто начать работать. Так нет! У нас ведь «два еврея — три мнения»… Всё обсуждаем, обсуждаем, обсуждаем… Ты, вот, про Глушкова сказал. Сколько раз по этому вопросу принимали решения. А воз и поныне там. То одного нет, то другого… И, вроде, как всё объективно, всё объяснимо. Демократический……. ц-централизм….

Брежнев вздохнул.

— И борьба эта… За власть… Вот, кто, по твоему, главнее, партия или советы?

Брежнев с интересом посмотрел на меня.

— По-моему, главнее пролетариат, — сказал я. — Тот, кто производит материальные блага.

— Значит — Советы, — резюмировал Брежнев. — А ты думаешь, стал бы народ добровольно напрягаться перед войной? Да и потом, когда вся страна была в развалинах, а жрать нечего было? И как ты его заставишь? Человек, Паша, ленив по своей натуре. Он стремиться к покою. К лежанию на печи. Если его не стимулирует голод, холод или кнут. Думаешь, победили бы мы на одном энтузиазме немцев? Да, добровольцев было много, но, Паша, недостаточно, для того, чтобы свернуть фашистам шею. Я, ты знаешь, комиссаром был. И боевым комиссаром, между прочим. Сколько приходилось работать с бойцами, Паша? Никто ведь не хочет добровольно идти под пули и умирать. Лично приходилось поднимать бойцов в атаку. Вставать в полный рост под пулями и поднимать. Добровольцы, они до первого выстрела добровольцы, а потом страх такой, что ноги подкашиваются, животы сводит, дрысня нападает. Такая вонь стоит перед атакой в окопах! Сам сколько раз обделывался! И это, Паша, у лучших людей! Смелых людей! А сколько тех, кто не хотел воевать⁈ Или боялся так, что встать не мог. Об этом не говорят.

Брежнев сидел на стуле и смотрел на стол, накрытый белой, в цветочек по краям, скатертью.

— Об этом, кхм… О такой войне не принято говорить. Особенно с детьми… Но ты, какой-то не совсем правильный ребёнок. То ли, и впрямь, повзрослел от полученных знаний о будущем, то ли ты и был взрослым когда-то, но с тобой я, чувствую, что могу разговаривать, как со взрослым.

Леонид Ильич поднял глаза от скатерти. Мы с ним часто пили чай по субботам или воскресеньям после тренировок, в которых и генсек стал участвовать. Леонид Ильич сильно сократил время дневного сна. Раньше он даже переодевался в пижаму, чтобы полноценно поспать часа два-три. Сейчас же он просто позволял себе вздремнуть на диване, в том, в чём был, и этот «пересып» не превышал шестидесяти минут.

— Так и в мирной жизни. Народу нужна твёрдая рука. Вот у нас сейчас сплошная демагогия, а не демократия. Сверху донизу и снизу доверху. Они просят самостоятельности, а дай им её, так они всю прибыль себе на зарплату пустят, а не на развитие производства.

— Ну-у-у, — согласно закивал я. — И зачем вам тогда Косыгинская реформа?

— Да, не Косыгинская она, — отмахнулся Брежнев. — Алексей Николаевич против был. Убедили его, что пока так надо. По-другому если, то пятилетку провалим к чертям собачьим. Народ нас не поймёт! Ведь обещали рост, а где он рост, когда землепашца в такие, кхм, «непонятки» загнали, что он буквально в ступоре. Землепашец… А так…

Леонид Ильич вздохнул и сказал.

— Есть время подумать.

Я помолчал. Кроме дурацкой песенки со словами: «Надо, надо, надо, надо па-па-думать!» ничего в голову не лезло.

Лето заканчивалось. Подходило время принятия решения. Тот момент, который я определил для себя сам. Хотя я для себя уже всё решил, но всё-таки позволял себе чувствовать некоторую неопределённость. Развлекался так, ха-ха. Мальчишки уехали неожиданно. Как-то за ними приехала машина, они попрощались со мной и уехали. За лето мы не стали друзьями, но попрощались мы душевно. Леонид поблагодарил за науку. Он так и сказал: «Благодарю за науку». Сказал и крепко пожал мне руку.

Андрейка переживал расставание болезненнее, но я сказал ему, что он через год может смело записываться в ДЮСШ ЦСКА. А за эти два года может хорошенько приналечь на физкультуру в школе. Он грустно улыбнулся и спросил: «Следующим летом увидимся?» и я кивнул уверенно. И так же уверенно улыбнулся и пожал ему руку.

Бобков лично приехал на следующий день, который был воскресеньем, и отвёз меня в интернат. В машине совсем не разговаривали. Генерал лишь поинтересовался, как прошло лето и услышав «нормально», погрузился в свои мысли. Почему-то я не дождался от него предложения, от которого «не смог бы отказаться». Ну и да ладно. Теперь, когда можно было читать и слышать его мысли, можно было попытаться получить информацию об интересующей меня «группе боевых экстрасенсов» из его контактов. Однако сейчас Бокова экстрасенсы не интересовали. Начиналась волна эмиграции в Израиль.

В семидесятом году в Израиль уехала тысяча человек, а в этом году уже около тринадцати тысяч. И просилось ещё тридцать. Нормально да? Вот об этом и «болела» голова у начальника пятого управления КГБ СССР, а не об экстрасенсах, который, как и эмигрантов становилось всё больше и больше. Это я узнал от самого Бобкова. Ну, в смысле, из его мыслей, да.

Чистохвалов встретил меня неласково. Поздоровавшись, он предложил мне присесть и подождать, а сам, продолжил что-то писать. Однако его мысли были далеко от того, что он «писал». Писал он всякую чушь, а думал про меня. Про то, что нахрена я им тут нужен «весь такой мастеровитый»? И что со мной делать? Я им портил общую картину. Если я такой «получился» в каком-то «задрипаном» Владивостоке, то чем тогда занимаются они?

Это, получается, что мой тренер Виталий Петрович, намного мастеровитее их всех. Всегда ведь спрашивают спортсмена, кто его первый тренер? Ладно, если человек был «никем» и превратился в настоящего спортсмена попав в руки другого тренера, Но ведь я-то уже «мастер». И это видно уже сейчас. Чему меня могла научить «школа ЦСКА»? Тренера тоже получают свои звания, как и спортсмены, но от количества высококлассных воспитанников.

Не факт, что я дойду до команды мастеров. Даже если я такой весь из себя мастеровитый. Травмы никто не отменял. А за пять лет, полноценно играя за команды юношей, избежать их мало кому удаётся. Даже наоборот. Какой-нибудь середнячок, вполне себе может дотянуть до «солидного» возраста без серьёзных травм. А вот «дерзкого» постараются сломать. И, в конце концов, сломают. Чудес не бывает.

Я вдруг понял, что он переживает за меня! Хм! За моё здоровье он переживает!

— Ух ты! — подумал я. — А я-то подумал…

Чистохвалов поднял взгляд от исписанного листа и спросил:

— И что мне с тобой делать? Отправить домой я тебя не могу. Приказ. Но и оставить…

Директор школы посмотрел на меня с тоской на лице, переходящей в страдания.

— А почему вы не хотите меня оставить? — спросил я.

Чистохвалов вздохнул и, отведя взгляд в сторону, сказал:

— Трудно тебе тут будет. Здесь интернат. Взрослые наставники есть, но они не всегда с вами. А ребят ты сильно обидел.

Я не стал спрашивать «чем» и «каких ребят». Стоило ли «в ступе воду толочь»? Да и какая разница? Зато я вдруг подумал, что моё решение вернуться во Владивосток не совсем верное. Э-э-э… Совсем неверное. Воспитанники интерната воспримут моё возвращение домой, как бегство. Даже если они не будут так думать на самом деле, говорить они станут именно так.

— «Зассал, Пашка Семёнов!» — скажут они и такая «слава» пойдёт вслед за мной до самой старости.

Сколько раз я убеждался, что мужские поступки оставляют неизгладимый след и не важно в каком возрасте они случились. Даже если ты нагадил в детстве в штаны или упал с дерева в коровий кизяк… И в первую очередь след остаётся в твоей душе. Но и все остальные тоже помнят чужие «подвиги». Сколько раз такое было со мной, когда незнакомые или малознакомые мне люди вдруг говорили: «А! Ты тот „Миша-каратист“⁈» или «Я видел, как ты калининградцам морды бил», «Видел я, как ты на девятый этаж по балконам залез и дверь в горящей квартире открыл». А уж случаев на войне… Кхм! На войнах, да…

— Я хотел бы остаться, Виктор Александрович. Если уеду, ребята не правильно поймут. Скажут, что зассал Пашка Семёнов. А я ни в хоккей, ни в футбол не брошу играть. И зачем мне слава «ссыкуна»? Пашка — ссыкун, не то прозвище которого я, кхм, достоин!

— А какого ты прозвища достоим? — с вызовом спросил Чистохвалов.

— У меня прозвище «Пашка-Сухой» и я ни за что его не променяю на «Пашку-ссыклю». Т никому не позволю себя опустить. Ведь и вы будете говорить, что «Семёнов сам уехал, испугавшись расправы». Верно ведь? Чем ещё объяснить, что перспективный ученик уехал? Тот, который мечтает играть в хоккей.

— Подожди! — остановил меня Чистохвалов. — Что-то я не совсем понимаю тебя. Ты во что играть хочешь? В футбол или в хоккей? Мы же, вроде, о футболе говорили.

— Хм! — хмыкнул я. — Вообще-то в футбол я играю только летом, когда у нас нет льда. В межсезонье, так сказать. Хоккей мне больше нравится. Там я заработал своё прозвище.

— Хоккей⁈ — удивился Чистохвалов и, потерев подбородок пальцами, задумчиво произнёс. — Хоккей… Хм! А может быть это выход. Там ты ещё не успел никого обидеть, а если вольёшься в коллектив, они тебя и защитят.

— Не нужны мне защитники! — буркнул я. — Я и сам…

Директор ДЮСШ поднял ладонь передо мной, останавливая.

— Вполне возможно. Но иногда лучше воспользоваться чужой помощью. Не противопоставляй себя коллективу. И вливайся аккуратнее, а не как, кхм, в тот раз. Не надо всех обыгрывать.

— Я вратарь, — напомнил я.

— И это очень хорошо. За хорошего вратаря команда любому ноги оторвёт.

Чистохвалов постучал пальцами по столу, выбивая какой-то ритм, и улыбнулся.

— Очень хорошо, что ты вратарь. Сухие вратари нам в хоккее нужны.

— Хм! Как будто в футболе у вас сухих вратарей пруд пруди.

— Славка, да забьёшь ты ему когда-нибудь или нет? — крикнул Чабарин.

Фетисов прокатился мимо моих ворот, а шайба осталась лежать прижатой к ледовому покрытию.

— Так, забивал же! — крикнул Фетисов и добавил. — С игры…

— А буллиты, кто забивать будет⁈ Думаешь, он один такой в Союзе?

— Да, похоже, что один, — буркнул Славка.

Фетисов был на год старше меня и уже год обучался в ДЮСШ. А до этого играл в турнире «Золотая шайба» в составе дворовой команды ЖЭКа № 19 по Коровинскому шоссе, с которой пробился в финал первенства по городу Москве.

Сначала меня прикрепили к тренеру Валерию Стельмахову, но потом перевели в «старшую группу» к Юрию Александровичу Чабарину, где и играл Фетисов. Хе-хе… Кроме Фетисова в группе тренировались и другие ребята, но для меня главным был Вячеслав. Вратарей, кроме меня, группе у Чабарина было двое: Сергей Кирсанов, Анатолий Анисимов. Вообще, я заметил, что группы были укомплектованы «двойным составом». Наверное, чтобы можно было организовать учебный поединок, в котором полноценно загрузить всех учеников. А тут появился я…

Стельмахов принял меня неохотно. У него тоже уже были отобраны вратари, а чего-то сверхъестественного от мальчишки двенадцати лет он не ожидал. Однако уже на «прокате» (всех кандидатов заставляли кататься спиной вперёд и это было основным условием приёма) глаза тренера и его помощника поползли на лоб.

— Это что это? — спросил Стельмаков. — Ты тоже это видишь?

— Вижу, Валерий Павлович.

Техника катания спиной вперед у хоккеистов отличается от «простого» катания и тем более от «фигурного». Она основана на правильной координации, балансе и переносе веса с ноги на ногу, чтобы плавно «выдавливать» себя назад, а не просто толкаться, что требует нового ощущения льда, включающего повороты «змейкой» (змейка), перебежки, различные остановки и умение контролировать скорость при сохранении устойчивости.

Основное движение в катании назад — это перенос веса с одной ноги на другую, чтобы создавать импульс назад, а не отталкиваться пяткой конька. А вместо резких толчков, нужно плавно «выдавливать» себя в направлении движения, сгибая и разгибая ноги, чётко чувствуя внутреннюю кромку лезвий коньков для лучшего контроля.

Я выполнил змейку, перебежку, волну и остановки. И Всё это на хорошей скорости.

— Ты зачем к нам пришёл, пацан? — спросил Стельмаков, когда я вполне технично и надёжно отбил и поймал летящие в мои ворота шайбы.

— Я хочу играть в хоккей.

— Ну, так и играй. Зачем тебе наша школа?

— У нас в городе нет своей хоккейной команды, — сказал я.

— Где это «у нас»?

— Во Владивостоке.

— Во Владивостоке? Хм! Там, да, хоккея с шайбой нет. Хм! Там ничего нет, кроме тумана летом и ветра зимой. Ха-ха-ха…

— Там есть море, — сказал я.

— Да, какое там море⁈ — махнул рукой Стельмаков.

— Самое настоящее. Вы знаете, например, что в ни в Чёрном, ни в Средиземном морях нет ни звёзд, ни ежей? Морских, разумеется.

— Как это нет? — удивился Валерий Павлович, а потом глаза его расширились. — А ведь и вправду, нет.

— Там на дне вообще ничего нет, кроме морской травы и ракушек, — добавил помощник.

— А у нас есть всё и ежики двух видов, и трепанги, и гребешки, и устрицы.

— Хм! И ты вот так вот взял и приехал в Москву, всё это оставив? Ежиков, трепангов? — спросил Стельмаков, улыбнувшись.

— Я в хоккей играть хочу, — повторил я.