Целитель. Back in USSR

Глава 28

Юрий Владимирович ужинал курятиной, тушёной с черносливом и капустным салатиком. Татьяна Михайловна позволила себе жареного палтуса с «пюрешкой» и такой же салатик. Максим, как и я, заказал себе и ел «мясо молодого барашка, запечённое на углях». Так было написано в меню. Старшие Никулины свою еду запивали каким-то вином: причём оба родителя — белым, а Максим — красным. Очень в меру запивали. Наверное, только для того, чтобы создать соответствующий вкусовой «букет».

— Нравится цирк? — спросил меня Юрий Никулин.

— Нравится, — ответил, кивнув головой, я.

— Правильно. Нормальному человеку цирк не может не нравиться. Цирк — квинтэссенция всех видов спорта. Практическое, так сказать, применение. Как скалолазание и практический альпинизм, например. Фильм «Высота» смотрел?

Я кивнул, жуя кусок мяса.

— Юра, что за дурная манера, разговаривать с кем-то во время еды, — одёрнула мужа Татьяна Михайловна. — Мальчик ведь кушает.

Юрий Владимирович только посмотрел на жену чуть улыбнувшись, но на её реплику не отреагировал.

— Так и циркачи. Они воплощают в своих трюках спортивные навыки. Ты знаешь, что цирковые дети осваивают все цирковые профессии и только годам к четырнадцати «определяются» с жанром. Он сам из них «вылазит», потому что легче всего даётся.

Почему-то он посмотрел на сына Максима, а тот потупил взор. Я знал, что из Максима Юрьевича артиста цирка не получится. Да, впрочем, уже не получилось. К своим шестнадцати годам он не освоил ни одной цирковой профессии. И даже карьера артиста кино его не прельстила. Говорили, что он обиделся на Миронова, когда тот сильно пнул его ногой во эпизоде «мальчик с сачком». Максимтогда играл эту маленькую роль: спрашивая Миронова: «Дяденька, чего вы кричите?» и, уходя «по морю, аки посуху».

В этом семьдесят втором году он поступит на факультет журналистики МГУ и окончив его в восемьдесят первом году станет корреспондентом газеты «Московский комсомолец». С девяносто третьего года он будет работать в Московском цирке на Цветном бульваре в должности директора-распорядителя, а в августе девяносто седьмого года после смерти отца займет его место, став генеральным директором и художественным руководителем Московского цирка на Цветном бульваре, который будет назван именем Юрия Никулина.

Я улыбнулся своим мыслям.

— Всё, что не делается, — делается к лучшему, — подумал я.

Юрий Владимирович тоже улыбнулся.

— Андрюшка говорил, что ты ловко по канату ползаешь. Даже вниз головой. И не только вниз, но и вверх. У нас вверх никто не лазит. Покажешь?

Я пожал плечами.

— Покажу.

— И ещё, Андрюшка говорил, что ты лазаешь по канату на одних руках с утяжелением в тридцать два килограмма, повесив на ступни ног две гири по шестнадцать. Это правда?

— Правда, — сказал я, снова дёргая плечами.

— Не верю, — произнёс Никулин.

— Покажу, — сказал я, впиваясь в очередной сочный кусок жаренного на углях мяса.

— Мы в Ялту едем, поедешь с нами? — спросил Никулин.

Я с удивлением посмотрел на Юрия Владимировича. Мне казалось, что приглашение Андрея Шуйдина, это его инициатива.

— В качестве кого? — спросил я.

— Андрей сказал, что пригласил тебя. Ему там, видите ли, скучно. Но сегодня я понял, что ты можешь быть очень полезным для нашей труппы. Ты ведь и травмы залечиваешь?

— Залечиваю, — кивнул я, проглотив кусок.

— И это тебе не сильно трудно?

Я пожал плечами.

— Понятно, — не знаю, почему сказал Никулин. Он сказал это голосом Семёна Семёновича Горбункова и я непроизвольно улыбнулся. Легко с ним было. И Максим смотрел на меня с обычным «пацанским» интересом.

— Максим в этом году с нами в Ялту не поедет, а бюджет рассчитан и на него. Так что финансово мы обеспечены. И койко-места в санатории уже расписаны. Так что, обузой ты нам не станешь. Запишем тебя, как и Андрюшку, реквизитором или уборщиком.

Я молча посмотрел на Юрия Владимировича, не считая правильным обсуждать такие вопросы за столом ресторана. Но Никулин понял меня правильно.

— Но ты станешь нашим внештатным лекарем.

— А ты можешь снимать похмельный синдром? — вдруг спросил Максим, и родители свели на нём свои взгляды.

— А что? Это очень было бы полезно в Ялте. Для некоторых. Особенно для рабочих. А то там вечно приходилось перерабатывать за кого-то.

Юрий Владимирович и Татьяна Михайловна, одновременно развернувшись, посмотрели на меня.

— Могу и похмелье снимать, — кивнув головой, сказал я. — Это просто.

— Тогда, точно берём, — радостно сказал Никулин.

— Да, он ещё, похоже, ничего не решил, — возразила Татьяна Михайловна.

— Домой хотел поехать. Там сестрёнка подрастает. Помочь родителям надо. Если только на месяцок с вами… Там, говорят, море тёплое.

— Отлично! — воскликнул Никулин. — Так ты в хоккей играешь? На какой позиции? Защитник, наверное?

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Из-за комплекции. Вон ты, какой огромный. Защитники, они такие.

— Я вратарь, — сказал я.

— Вратарь⁈ — удивилась Татьяна Михайловна. — Это не скучно?

— Мне — нет, — покрутил я головой.

Никулин замер. Татьяна Михайловна улыбнулась.

— Он уже придумывает тебе номер, — сказала она.

— Жонглёр с мячами, — сказал Никулин. — Тебе бросают трое, а ты ловишь и бросаешь обратно. Ну, как?

Я пожал плечами. Мне не хотелось становиться артистом цирка. Из опыта общения с артистами, я знал, что нужно испытывать потребность в аплодисментах, тогда есть смысл заниматься этим «творчеством». Меня аплодисменты и восторг публики не возбуждали. Мне нужно, чтобы я получал удовлетворение от самого процесса, от преодоления самого себя. Хотя… Надо попробовать изменить в себе мотивацию. Пашке ведь нравится быть сильнее всех. Может, кхм, получится убедить и мою матрицу, что приносить радость людям, — это тоже здорово?

— Хм! Интересная мысль! Надо её обдумать! — подумал я.

— Надо подумать, — произнёс я уже вслух.

После ужина, когда мы с Никулиными и с Шуйдиными вышли из ресторана, нас поджидала серая «Волга», оказавшаяся Никулинской. А Шуйдиных ждало такси. Возле «Волги» мы и расстались. Благодарность Шуйдина была какой-то настороженной. Он словно прислушивался к себе. Ну, так и понятно. Ему бы сейчас полежать пару дней, пока в нём идут процессы, кхм, «перестройки». А так… Мышцы спины колом, температура повысилась… Но за эту ночь многое должно было измениться в положительную сторону.

— Утром вам будет намного лучше, Михаил Иванович, — сказал я на прощанье. — Спите сегодня на спине, пожалуйста.

— Кхм! Спасибо, Паша. Ты мне уже сильно помог сегодня. Я бы представление сорвал. Василий меня дублировал, конечно, но… Не пригодилось, слава Богу…

— Всё у вас будет хорошо, — очень убедительно сказал я.

— Спасибо тебе, Пашка, — сказал Андрюха и пожал мне руку.

— Пока, — сказал Славка Фетисов и сделал тоже самое. Он сегодня был странно молчалив, словно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Тебя на Ленинградский проспект? — спросил Никулин.

— Ага, — сказал я.

— А можно, сначала меня домой, а мальчики? — попросила Татьяна Михайловна. — Я что-то так устала…

— Заедем на Бронную? — спросил Никулин. — Это всё равно почти по пути.

— Заедем, — кивнул я головой.

— Мы там в том году новую квартиру получили, — сказал Никулин.

— А до этого жили хоть и в простой коммуналке на Арбатском, но там хоть друзья были, — со вздохом сказал Максим. — А на Бронной и знакомых нет. Погулять даже не с кем.

— Какие тебе сейчас гулянки? — сказала уставшим голосом мать. — О поступлении надо думать. Не передумал ещё на свой «журфак» идти?

— Не передумал, — буркнул Максим.

— Смотри, готовься лучше. Нас не будет в Москве. Завалишь экзамены, помочь будет некому.

— Привык уже, что вас никогда нет, — снова буркнул в ответ на слова матери Максим.

Юрий Владимирович вёл машину уверенно. Уже стемнело. Я чувствовал себя обожравшимся удавом и, сидя на заднем сиденье, даже успел провалиться в блаженную нирвану полудрёмы, когда, сквозь сон, услышал голос Татьяны Михайловны:

— До свидания, Паша. Надеюсь, ещё увидимся в цирке. Ты приходи к нам, пожалуйста. Там у нас только хворых!

— Чур, я кассир! — сказал Максим.

— Болтун! — бросила его мать. — Пошли уже. Видишь, Пашу сморило.

— Нет-нет! — сказал я. — Я бодр, как никогда! До свидания, Татьяна Михайловна. Пока, Макс!

— Пока! — сказал Максим, вылезая. — Ты сам справишься, па?

— С машиной? Справлюсь, конечно! — и развернулся ко мне. — У нас гараж рядом с домом. Очень удобно.

Дом на Бронной был одноподъездным и шестнадцатиэтажным.

— Хороший дом! — похвалил я.

— Хороший, — согласился Никулин и вздохнул. — В старой квартире, кроме нас, ещё пять семей жило. И нас было пятеро на двенадцати метрах. Да-а-а… Коммуналка — это война без перемирия. Ха-ха… Война после войны… Продукты подписывали. Конфорки газовой плиты распределяли — нельзя было занять чужую самовольно. График готовки. Расписание посещения ванной — кому, когда на работу. В туалете на стене висели стульчаки. У каждой семьи — свой. В праздничные дни вся коммуналка собиралась за одним столом и бурно отмечала, забывая старые обиды. Новый год, Первомай, Победа — застолье на весь коридор. Дети носились по общему пространству гурьбой. Для них это было нормой. Они не знали другой жизни. Для детей коммуналка — рай. Друзья за стенкой. Игры в длинном коридоре. Патефон в прихожей — танцы по вечерам. Никто не искал товарищей во дворе. Они жили на расстоянии трёх метров. Но… Хорошо, что мы почти всегда на гастролях, а сын жил у бабушки.

Никулин затих. Я тоже молчал. Не стал расспрашивать, почему он так долго не получал отдельную квартиру. А другим просил. Его уже принимали в любых самых высоких кабинетах и выполняли любые, практически, просьбы. Я знал ответ. За других просил, а для себя не мог. Язык не поворачивался.

До интерната базы ЦСКА на Ленинградке мы ехали минут десять-пятнадцать. Молча ехали.

— Вы, наверное, устали, Юрий Владимирович, — спросил я, проверяя, как исполняются организмом команды матрицы по собственной реабилитации.

— Да, нет! Удивительно бодрое состояние! Обычно, я «сдуваюсь» после представления и особенно после ужина. Но ужинаем мы, чаще всего, дома.

— И чем ужинаете? — спросил я.

— Я люблю «макароны по-флотски». Мы их приготовим, обычно, здоровую кастрюлю и разогреваем на ужин. Удобно. Сейчас нам некому готовить.

Никулин снова вздохнул.

— Сейчас приедете, примите душ, ляжете в постель и уснёте. А завтра обязательно сходите к врачу и сделайте рентген.

— Зачем? — скривился Никулин. — Я тебе и так верю, что у меня пневмония. Я подозревал, честно говоря. А врачам покажешься, они же не отстанут. Ещё госпитализируют. С них станется. А нам надо и московских детишек порадовать. День пионерии скоро. Ты же сказал, что через три дня пройдёт. Вот и ладно.

— Да? Ну, спасибо за доверие, — сказал я, вылезая из его машины. — Всего доброго, Юрий Владимирович. Я завтра снова приду.

— Приходи-приходи. Обязательно приходи. Но, приходи, лучше, утром. У вас же нет в воскресенье занятий?

Я покрутил головой.

— Ну и вот… — Сказал он.

— Утром, так утром… Всего доброго.

— И тебе спокойной ночи.

Весь май я проходил в цирк, как на работу. Я пришёл в воскресенье утром, но Никулина не было, и мы просидели с Андреем Шуйдиным до его прихода в зрительном зале, забравшись на самый верхний ряд. Шуйдин — старший поздоровался со мной несколько задумчиво. Я спросил его: «Как самочувствие?» Он буркнул: «Спасибо, получше» и ушёл в закулисье.

Зато Никулин, зайдя в зрительный зал, обведя его глазами и найдя меня, так громко и радостно крикнул: «У меня пневмония!», что с трапеции сорвалась одна из «сестёр Лютаровых» Любочка. Хорошо, что была растянута сеть и она приземлилась прямо в неё.

Никулин махал огромным рентгеновским снимком, как знаменем. Он хрустел и извивался в его руке, как пиратский флаг «Весёлый Роджер», а лицо Никулина было распахнуто в его самой открытой улыбке.

— Пашка! У меня точно пневмония! — крикнул он ещё громче.

Я встал и, поклонившись ему, громко крикнул: «Я рад за вас, Юрий Владимирович!».

Кое-кто из тех, кто был на сцене рассмеялись.

— Чему же тут радоваться? — крикнул он, поддерживая наш «забавный диалог».

— Если у вас пневмония, — крикнул я, — значит, вы ещё живы!

Тут уж «грохнули» все, а Никулин, бросив снимок, даже похлопал в ладоши!

— Они сказали, что у меня в правом лёгком «очаг затухающей пневмонии» и что самостоятельно устранить патологию невозможно, но при лечении всё пройдёт через три-шесть месяцев. Они заподозрили меня в хронической интоксикации организма алкоголем, товарищи!

Это он уже обратился к «зрителям». Все снова рассмеялись.

— Тебя⁈ — крикнул Шуйдин, появившийся из-за кулис. — Юрик! Это они судят по тебе по нашей репризе «Алкоголики». Они не знают, что ты у нас самый непьющий артист театра и кино.

И Шуйдин вдруг достал из-под пиджака бутылку «Столичной».

— Это дело надо отметить! — снова крикнул он. — Пошли?

Никулин «воровато» огляделся и, перепрыгнув ограничительную тумбу, прошёл за кулисы вслед за Шуйдиным. «Зал» хохотал держась за животы.

До самого дневного представления я «общался» с артистами, которые то и дело подходили ко мне. Мы с Андреем, естественно, пересели на первый ряд. Сначала подходили, стесняясь, а потом смелее и смелее. Пришёл даже пахнувший перегаром директор Асанов Леонид Викторович. Пришёл, вроде как, поздороваться и познакомиться. И до его кабинета дошли известия о появившемся в его цирке «целителе».

— Здравствуй, Павел, — очень культурно и с большим уважением поздоровался он, а я вспомнил, что вчера вечером видел его в ресторане в небольшой компании.

— Мне передали, что ты лечишь? Голова разламывается. Работать не могу. Не поможешь?

— Перебрали вчера? — спросил я очень аккуратно.

— Да, мне вообще пить нельзя, а вчера гости приехали из Берлина, пришлось выпить немного, — извиняющимся тоном сказал директор цирка.

— Понимаю. У вас сосудистый спазм образуется после приёма спиртного. Я могу эту проблему убрать, но вы пить не начнёте от радости? У вас ещё и с печенью проблемы. И с сердцем…

— Не начну, — попытался покрутить головой Асанов, но скривился от боли.

— Тогда, кхм, с чего начнём?

Я специально «озвучил» все проблемы, чтобы и дальше он захотел со мной «встречаться».

— Давай, если можно, с головы, — предложил он.

— Хорошо, — сказал я и запустив короткую команду в его матрицу, увидел, как по лицу Асанова расплывается «блаженство».

— Ты волше-е-е-бник, простонал Леонид Викторович.

— Только вы это никому не говорите, — сказал я улыбаясь.

В поездку с Никулиным в Ялту меня родители отпустили, как говориться «двумя руками». Сначала правда не поверили. Как не поверила и телеграфистка на почте, где я давал телеграмму: «Мама-папа зпт прошу разрешить поездку на гастроли с цирком Никулина в Ялту в июне тчк Паша».

Буквально на следующий день меня позвали к телефону в кабинет директора. Я как знал и с утра никуда не «намыливался». Шли первые дни каникул.