Целитель. Back in USSR

Глава 23

Примерно через месяц после первого разговора с Павлом «по душам», Леонид Ильич позвонил Ворошилову и долго ждал, когда тот придёт с огорода.

— Климент Ефремович, ты ничего не хочешь мне рассказать? — спросил генсек после обмена приветствиями.

— О чём это ты, Леонид? — голос старого партийца звучал на удивление бодро, и Леонид Ильич, наверное, удивился бы, если бы не точное знание того, что он должен был услышать в телефонной трубке.

— Как о чём? Мы тебе уже и памятник заказали…

— Какой памятник? — с усмешкой в голосе спросил Ворошилов.

— Как какой? Ха-ха! Какой под Кремлёвскую стену ставят, — вперемежку со смехом произнёс Брежнев. — А ты не оправдал оказанное тебе товарищами по партии доверие.

Ворошилов тоже искренне весело засмеялся.

— Хрен дождётесь! — наконец высказал своё отношение к услышанному маршал Советского Союза. — Я ещё вас всех переживу.

— Вот в этом я нисколько не сомневаюсь, Климент Ефремович. Только что же вы в одиночку радуетесь, кхм, новой жизни? Не хорошо! Ленин говорил, надо делиться, кхе-кхе…

— Да, я бы с радостью, но не знаю как, — ответил Ворошилов, но уже без смеха.

— А, вот я приеду в вам, и мы эту тему трезво обсудим за бутылочкой «Зубровки».

— Ко мне? — удивился Ворошилов. — Ты?

— Конечно! Хочу на твои помидоры посмотреть. Ха-ха!

— Доложили уже, — с хохотком констатировал маршал.

— А то! Два года он овощи выращивает, а прикидывается немощным.

— Ничего я не прикидываюсь. Просто устал, Лёня, я от суеты. Вдруг резко так устал.

— В шестьдесят девятом?

— Ну-у-у… Где-то, да… Тогда.

— Короче! Готовь мясо для шашлыка. Приеду часа через три. Успеет промариноваться. Ты хорошо маринуешь, ха-ха, — Брежнев хохотнул.

Почему-то Брежнев вдруг перешёл на обращение к Ворошилову на «ты», хотя раньше этого себе никогда не позволял. Разница в возрасте у них с Ворошиловым была приличной. А тут… Положив трубку, Леонид Ильич задумался о своём «поведении» и пришёл к выводу, что они с Ворошиловым, вроде как, стали жить «заново», а поэтому…

Врачи, которые уже не лечили маршала, а, фактически, ждали, когда он покинет сей мир, не могли понять и поверить в то, что пациент, скорее жив, чем мёртв. А потом Ворошилов их просто изгнал из своего поместья и вот уже почти три года никого из медиков к себе не подпускал. Он даже градусники приказал спрятать, чтобы они не попадались ему на глаза. Клим вдруг перестал болеть. Перестал болеть, стонать, кряхтеть и охать, стал по утрам делать «зарядку», совершать пробежки, а раньше еле ходил, занялся садом и огородом, а раньше едва сгибался и разгибался.

— Ну, что, Климент Ефремович, поговорим за жизнь новую? — сказал Леонид Ильич, когда они присели под раскидистой яблоней, куда хозяин распорядился поставить кресла, стол, на стол самовар, чашки, рюмки и закуску.

Шашлык уже поставили на мангал и он источал аромат, а прохладная «Зубровка» хороша и после чая с вареньем. Леонид Ильич мог её пить в любой последовательности. Мог чередовать водку с пивом, коньяком и снова с чаем, но пил в очень умеренных дозах. Маршал знал такую особенность генсека. Поэтому на столе и стояли рюмки, и тарелка с тонконарезанной сырокопчёной колбаской. Такую колбаску генсек запретил себе употреблять года три назад и сейчас улыбнулся, увидев её на столе.

— Ох и хитрый ты, Климент Ефремович. Решил сразу прокусить. Тоже наслышан о моём вдруг, выздоровлении? Вот откуда у тебя соглядатаи в моём окружении⁈

— Какие соглядатаи, Леонид Ильич? Побойся Бога! Все говорят. В Кремле говорят. В Моссовете говорят. Я же ещё член ЦК партии или не член?

— Член-член, — согласился, рассмеявшись Леонид Ильич, и налил в рюмки водку. Ага, ту самую «Зубровку», что по три пятьдесят…

— За здоровье! — сказал Ворошилов и выпил, ловко выплеснув содержимое рюмки в себя.

Брежнев выпил осторожно.

— Не успела нагреться. Хорошо, что в ЗИМе есть холодильник, — сказал он.

— Да-а-а… Холодильник, это, наверное, самое полезное изобретение человечества, — сказал Ворошилов, и положив на язык тонкий ломтик колбасы, прижал его к нёбу.

По его лицу расплылось блаженство.

— Ты не представляешь, Леонид, какое это блаженство снова мочь себе позволить вкусно поесть и радоваться вот этим, наливающимся соком яблокам. А какая у меня в этом году земляника уродилась! Во!

Он показал Брежневу кулак.

— Прислал бы, — улыбнулся Брежнев.

— Да, у тебя такие садовники! Я им и в подмётки… Кхм! Наливай, Лёня.

Леонид Ильич снова налил, и они выпили ещё по одной. Снова закусили колбаской и черным хлебушком.

— Это из лосятины колбаса, — сказал Ворошилов. — Из Хабаровского края прислали.

— А там есть лоси? — удивился Брежнев.

— Есть и лоси, и олени, и кабан. Всё есть. Хочешь, организуем настоящую охоту?

— Так и у нас не игрушечная, вроде, — хмыкнул Брежнев. — Хотя-я-я… Откуда тебе знать, Климент Ефремович? Ты на охоту ещё при Хрущёве ходил. Кхм! Давай помянем Никитку! Что ты не был на похоронах?

— Да, ну его! И не только его! Никого видеть не хотел. Эти скорбные лица… Как представлю, что те кто меня всю жизнь ненавидел, тоже будут так же ижти за моим гробом… Тьфу!

— Ну, да… Ну, да… Столько понаделал, паразит! — произнёс Брежнев качая головой и наливая по третьей. — Даже царствие небесного язык не поворачивается сказать. Прости Господи!

— Молча выпьем. За усопшего, или хорошо, или ничего.

— Не чокаясь.

— Не чокаясь.

Выпили. Закусили.

— Теперь можно и чайку! — сказал Брежнев.

— И я не откажусь. У меня чай на земляничном, на смородиновом и на малиновом листе.

Леонид Ильич взял заварник и, открыв крышку, втянул носом тёплый пряно-кислый аромат.

— Хоро-о-о-ш, — протянул он.

— А как я заново полюбил запахи, Лёня! У меня же в последнее время серьёзные проблемы были с запахами. Бр-р-р… Даже уточнять не хочу. Зато сейчас… И запахи, и вкус. Какое это, мать его, счастье. Я бы тому, кто мне снова дал возможность радоваться жизни, в ноги поклонился. Я же, Лёня, в церковь стал ходить.

Брежнев расплылся в улыбке и сказал:

— Не тому поклоны бьёшь, Климент Ефремович. Он, — Брежнев сделал акцент на этом слове, — гораздо ближе.

— Кто он? — не понял Ворошилов.

— Хм! Тот, кому ты в ноги поклониться хочешь. Он в ДЮСШ ЦСКА хоккею учится и сейчас за юношескую команду в первенстве играет. На воротах стоит. Пашка Семёнов его зовут.

Ворошилов заморгал, нахмурил брови и задвигал губами, забавно шевеля усами.

— Какой Пашка? Что за Пашка? Почему я должен ему в ноги кланяться?

— Да, потому, что он тебя с того света вытянул. Умереть тебе не дал. А должен был ты умереть в декабре шестьдесят девятого.

Ворошилов продолжал непонимающе моргать и забавно шевелить усами. Брежнев рассмеялся.

— Прекращай, Климент Ефремович, усами шевелить. Взял, тоже мне, привычку. Так Виссарионович любил дразниться, показывая таракана из сказки Чуковского. У меня по спине холод сейчас пробежал. Сколько лет прошло, как он ушёл, а до сих пор мороз по коже, как вспомню его взгляд.

— Ты, о каком Пашке говоришь? — не слыша Брежнева, переспросил Ворошилов.

— Говорю, же! О Семёнове! Мальчишка из Владивостока! Он и меня на ноги поставил! Целитель! Он кровь останавливает, раны заживляет, больных исцеляет. И, наверное, мёртвых оживляет. Ведь, Клим, ты же умер, тогда. Врачи сказали, что сердце у тебя остановилось, а потом снова застучало. И ты словно лет на десять сразу помолодел. Медсестричка в обморок грохнулась, когда ты глаза открыл. Сердце не бьётся, а он, ха-ха, глаза открывает.

— Иди ты!

— Вот те крест! — Брежнев тщательно изобразил на себе «крестное знамение».

— Я открыл глаза тут, дома, а при чём тут какой-то Пашка Семёнов из Владивостока?

— Он говорит, что ты для него герой гражданской войны, и он очень сильно хотел, чтобы ты не умирал, а жил. Вот ты и не умер.

— Да, причём тут какой-то Пашка⁈ — повысил голос Ворошилов и пожал плечами. — Бред какой-то!

— Не-е-е… Пашка — не бред. Пашка и меня вылечил. Вылечил и заставил увидеть будущее. Будущее, Климент Ефремович не очень радостное, между прочим, для нашего государства.

— Подожди, Лёня, — отмахнулся, продолжая хмуриться, ничего не понимающий Ворошилов. — Какое будущее? Какой Пашка? Какое здоровье? Откуда он взялся этот Пашка?

— Его Бобков нашёл. Ты же знаешь про нашу программу поиска неординарных личностей. Её ещё вы начинали. Помнишь?

— Колдуны и знахари, что ли? Или, как вы их теперь называете, «экстрасенсы»?

— Ну, — кивнул головой Брежнев. — Вот он и нашёл мальчика, который кровь останавливал и на себе рану заживил от пореза коньком. Вот он мне и помог здоровье поправить. Я ведь тоже по утрам бегаю, Климент, и зарядку делаю, и в хоккей играю. Представляешь?

Климент Ефремович всё ещё ничего не понимал. На лице его отражался весь «умственный процесс». Он уже не моргал. Наоборот, взгляд его упёрся в ствол рядом стоящего дерева, по которому ползла какая-то букашка.

— Муравей, — подумал он. — Там много муравьёв. Надо сказать Никифору, что в саду много муравьёв. Пусть корбофосом обработает, что ли. Хотя… Вроде бы они тлю едят? Или наоборот разводят? Разводят! Сам Никифор и говорил! А тля сосёт сок из нежных яблоневых побегов.

— Ты, что, Климент Ефремович? Застыл. О чём думаешь?

Ворошилов встрепенулся и потряс головой.

— Да, не поверишь. Муравья на яблоне заметил и задумался.

— Муравья? На яблоне? — удивился Брежнев и вскинул свои знаменитые брови. — И зрение улучшилось? Я тоже без очков стал читать.

— Так, что ты про этого Пашку говорил? Откуда он взялся? Бобков привёз из Владивостока? А я тут, каким боком? Я его не видел. И он меня…

Брежнев улыбнулся и, пожав плечами и, аккуратно отхлебнув из чашки крепкий чай, сказал:

— Как то дотянулся мысленно. Это ты у него можешь спросить, но он, скорее всего, не ответит. Он, вообще-то, молчун.

— Что значит, не ответит⁈ — возмутился Ворошилов. — Пусть расскажет, как он умудрился? Кхм-кхм…

— Как он умудрился, что? Тебе вторую жизнь подарить? Ха-ха-ха… Ну, ты Клим Ефремович, даёшь! Ты его ещё к стенке поставь за это. А он, кстати, может не только давать жизнь, но и отбирать.

— Отбирать⁈ — глаза Ворошилова округлились. — У кого это он отобрал жизнь?

— Ни у кого пока, — пожал плечами генсек. — Но я приехал, Климент Ефремович, не для того, чтобы мы говорили о нём. Это тоже тема интересная, но его мы позже обсудим. Сейчас, когда мы с тобой в полном здравии и трезвой, как говорится, памяти, можем позволить себе накрутить кое-кому хвосты.

— Не пойму я тебя, Леонид. Я же сказал тебе, что видеть никого не хочу. Тошнит меня от всех. А ты меня зовёшь им хвосты накручивать.

— Понимаешь, Клим Ефремович, этот, кхм, Пашка, очень не хочет, чтобы развалился СССР и наша страна превратилась бы в капиталистическую Россию в границах РСФСР.

— Кхм. Значит и тебе такие сны снятся? — настороженно глядя на Брежнева, спросил Маршал.

— Это не сны, Клим, — со вздохом произнёс генсек. — Это не сны. Ты разве сам не понимаешь? Там же всё по полочкам разложено. По папочкам.

— Где?

— В памяти. Или у тебя не так?

Ворошилов понурил голову.

— Так, но…

Он поднял глаза на генсека, и Леонид Ильич увидел в них бездонный омут тоски.

— Не хочу я этого ничего, Лёня.

— А надо, — просто сказал Леонид Ильич. — Кто если не мы всколыхнёт это болото? И главное…

Брежнев улыбнулся.

— Ты же знаешь, что нам теперь бояться нечего. Правда, нужно создать небольшую, кхм, подушку безопасности. Кооперативчик какой-нибудь «замутить», хе-хе-хе… Детишкам на чёрный день. Фонд «Ворошиловский стрелок»… Колхоз «Заветы Ильича»… А то казахи не могут переработать собранное ими зерно. А узбеки — хлопок. Вот мы его и… Ты ведь полюбил огородничать. Смотри, какой у тебя порядок на участке.

Ворошилов смотрел на Брежнева и его глаза начинали постепенно оживать.