Целитель. Back in USSR

Глава 19

— Все хоккеисты хорошо играют в футбол, — сказал я Андрею.

— Не получается у меня мяч вести! — скривился тот.

— А ты не торопись. Приучи ноги слегка касаться мяча.

— Они у меня дёргаются!

— Ничего страшного. Подёргаются-подёргаются и перестанут. Очень медленно двигайся.

Я говорил и одновременно играл в пас с Леонидом, который двигался, «открываясь», и бил по пустым воротам.

— Давай, ты ему попасуешь. А я на воротах постою.

— Не получается у меня.

— А ты рукой попасуй. Вратари так делают, когда от ворот выбрасывают.

После обеда Леонид Ильич прилёг отдохнуть, а мы снова пошли на площадку пинать мяч. Леонид, видимо, страстно хотел научиться играть в футбол и поэтому прислушивался к моим советам даже с некоторым напряжением в лице. А, пытаясь выполнить «рекомендации», кривился, переживая, что не получается.

— Ты зря рвёшь печень, — сказал я, заметив его эмоции.

— При чём тут печень? — удивился он.

— Притом, что все наши переживания, отражаются на печени, особенно злость. А ты злишься на самого себя. Говорят же про злого, что он желчный человек? Вот… Когда злишься, желчи выделяется слишком много.

— Откуда ты всё знаешь? — спросил, посмотрев на меня с недоверием Леонид. — Ты же ещё маленький.

— У меня дед был знахарь. Лечил всех в деревне. Они, когда переехали в Приморье, жили в тайге. Там до ближайшего врача километров сто было. Вот и ходили к нему. Его мать знахаркой была, передала кое-какие знания, но умерла к тому времени. А дед пасеку держал, пчёл знал, травы и когда их можно собирать, а когда нет. Когда какая трава силу полезную имеет, а когда вредную. Вот и рассказывал мне, то, что знал.

Я почти не врал, рассказывая Леониду историю не про Пашкиного деда, а про моего личного деда — сапожника, пасечника и, действительно, деревенского лекаря Михаила Ивановича Шелеста. А бабушка-мамина мама, та так своей корове «зубы заговаривала», что она доилась сверх меры. Все соседи завидовали. Вроде коровы вместе ходят пастись, а молока у бабули хватает и себя прокормить и в совхоз сдать. Её поэтому и в ветлечебницу на работу взяли, что от её слов скотинка выздоравливала и успокаивалась, если надо.

Леонид посмотрел на меня с особым интересом и не спросил, а сказал утвердительно-задумчиво:

— Так вот почему ты к деду приехал… Он сильно болеет в последнее время. Как будто кто-то его сглазил. Так тётка Галина говорит. Сглазили, говорит, отца, как только он генеральным секретарём стал.

— Даже так? — сделал удивлённое лицо я.

— А ты, значит, лечишь его? — не слушая меня, спросил Леонид.

Я пожал плечами. Мне не хотелось врать ему и правду говорить тоже не хотелось. Но он всё понял правильно.

— Понятно, — сказал он. — У меня тоже иногда сердце колет.

Я улыбнулся.

— Больше не будет колоть.

— А у Андрюшки зубы вечно болят.

Я снова улыбнулся.

— Зубы — дело сложное. Боль заговорить возможно, а лечить нужно только у врача. Сверлить, пломбы ставить.

— Жаль. Он врачей сильно боится. И любую боль…

— Разберёмся.

— Интересно с тобой. Ты, словно, взрослый. А ты стрелял из ружья?

— Стрелял, конечно. И на охоту ходил. У меня братья двоюродные в настоящем лесу живут. Тайга вокруг Уссурийская.

— И на кого охотился?

— На птицу, в основном: утка, фазаны. Не зверя меня не брали.

Я не стал сильно врать, но надо было заявить, что оружие знаю и обращаться с ним умею.

— А из пистолета? — продолжал допрос Леонид.

— Не-е-е… Из ракетницы стрелял, но это другое.

— А мы постоянно стреляем. Когда дед охране разрешает нас в тир взять. Или в Завидово. Там есть оружейная комната и пристрелочный манеж. Там мы и с ружей стреляем, и с пистолетов.

— Здорово! — сказал я, давая Леониду, хоть какое-то над собой преимущество. — Я бы пострелял из пистоля.

Леонид глянул на меня как-то искоса, чуть наклонив в сторону голову.

— Постреляем ещё. Я, так думаю, ты с нами надолго…

Я пожал плечами и снова улыбнулся.

Вскоре пришёл Леонид Ильич и увёл меня в «усадьбу», где мы прошли на «веранду» — помещение на втором этаже, расположенное рядом с его кабинетом, и усадил за стол с самоваром. На столе кроме чая были утренние печенья и несколько видов конфет, в том числе и шоколадных.

Я взял парочку «Мишек на севере» и налил себе чай в стакан с подстаканником.

— Вам налить? — спросил я, опомнившись.

— Налей-налей, — кивнул головой Брежнев, помолчал и добавил. — Ты меня совсем не смущаешься. И других взрослых… Держишься с ними, как с равными. И ты совершенно спокоен, словно вокруг тебя всё движется так, как тебе надо. Это почему? Почему у тебя нет страха?

Я развернул конфетную обёртку, посмотрел на большую шоколадную конфету, прикидывая, как её так укусить, чтобы она не рассыпалась под зубами.

— Сложный вопрос, Леонид Ильич. Думаю, потому, что теперь я не один знаю то что случиться с нашей страной. Теперь всё, что знаю я, знаете и вы. А вы — генеральный секретарь коммунистической партии Советского Союза. Глава государства, который может сделать так, чтобы СССР не развалился в тысяча девятьсот девяносто первом году.

— Кхэ-кхэ-кхэ! — закашлялся генсек и продолжал кашлять некоторое время.

— Вот так вот, да? — наконец спросил он с сарказмом. — Сбросил со своих плеч ношу на другие плечи?

Я куснул конфету и, посмотрев на него, кивнул и отхлебнул чай.

— А как я со всем этим теперь буду? Что мне-то делать?

Брежнев откинулся на спинку стула. Он пока не притрагивался к чаю, хотя искоса поглядывал на него.

— Что я смогу один сделать?

— А разве вы один? — спросил я, изображая «наивного чукотского мальчика». — У вас же вон сколько сторонников! Сколько их из Украины перебралось в Россию?

Брежнев нахмурился. Понял всё-таки, что я его подкалываю. Тоже самое, ведь, видит, что и я. Да и не просто тоже самое, а то, что я ему «подсовываю» умышленно. Про коррупцию и очковтирательство этих самых «украинских сторонников генсека», которые даже по всем республикам расселись: Узбекистан, Казахстан, Таджикистан. Расселись и с «чувством глубокого удовлетворения» срослись с местной мафией.

— Шутишь, да? — наконец «отмер» генсек.

Я посмотрел на генсека, аккуратно вложил остатки конфеты в рот, запил чаем и только после этого спросил.

— Какие тут шутки? Это сарказм, Леонид Ильич. Сможете вы на них опереться для проведения реформ? Думаю, что нет. Они вас поддерживают, да. Но почему? Потому, что вы их не трогаете и даёте жить по-барски. Все ваши «украинцы» воры и очковтиратели. И это не я сказал. Это аналитики будущего сказали. Сколько собирают пшеницы, хлопка, а сколько доходит до производства? Сгорает, видите ли, пшеница у них в буртах. Отчитываются об убранной, а половина растворяется. Скот они ею кормят, Леонид Ильич. Свой собственный скот. Перемалывают на муку, пекут лаваши и продают на базарах. Они шикарно живут за счёт дотаций. Тоже самое происходит и с хлопком, и с арбузами, и с шерстью, и с мясом. Помните, как в «Кавказской пленнице»? «А ты не путай свою шерсть с государственной»? И ведь вы знаете про это, Леонид Ильич. Знаете, но ничего не делаете. А ведь именно это привело к краху коммунистической идеи и, в итоге, к распаду СССР.

Брежнев смотрел на меня растеряно. Мне, может быть, и было бы его жалко, если бы я не читал его мысли, где он полностью соглашался со мной.

— «Он прав! Он прав! Он прав!», — стучало в его голове.

— И что делать? — спросил он меня.

Я посмотрел на генсека.

— А я знаю? — ответил я вопросом на вопрос. — Собирайте тех, кто против такого бардака и искореняйте. То же самое твориться и в соцстранах, которые, как и «советские», в кавычках, мать их, республики, тянут СССР в тартарары.

Брежнев отреагировал на моё «мать их», глянув на меня, резко вскинув брови.

— Тебе точно не двенадцать лет, Паша, что бы ты мне не говорил.

Я вздохнул, но не стал «колоться». Пусть помучается.

— Конечно! — хмыкнул я. — С такими знаниями я постарел лет на сто. Но мне, честно говоря, безразлично, готовы ли вы на перестройку. Вот честное слово! Я представлял себя на вашем месте, и ничего придумать не смог. Всё уже так сильно запущено. Особенно с соцстранами. Они вас просто пугают тем, что вместо ваших ракет и танков там встанут НАТОвские. А по мне так и что с этого? Ну, встанут и встанут. У нас ядерные ракеты. Кого нам бояться? Кто дёрнется? Кто дёрнется — тот огребёт.

— Ты предлагаешь перестать дотировать соцстраны? — спросил Брежнев.

— Ничего я не предлагаю, — поморщился я. — У вас жизненного опыта вон сколько. Вот и думайте-решайте. У вас вон статистические институты считают, а там тысячи человек.

Я развернул ещё одну конфету и, аккуратно надкусив, запил чаем.

— А что ты думаешь про ЭВМ? Про предложения Глушкова? Мои, кхм, сторонники явно саботируют его предложения. А ведь он предлагает то, о чём говорил ещё Ленин: «контроль и учёт».

— Судя по всему, сволочи они, ваши, засевшие в министерствах и ведомствах «сторонники». Только о своих задницах и думают, а не о государстве.

Брежнев наконец-то взял подстаканник и, придерживая его левой рукой, отхлебнул чай, уже потерявший часть своего тепла. Взял мягкую печеньку, куснул, снова отхлебнул. Покачал головой.

— Вот ты задал мне задачу. Жил-жил не тужил…

— Ну, да, охота, застолья… Что не жить? — хмыкнув, сказал я. — Помните сказку «О золотом петушке»? Он сказал: «Кирикуку! Царствуй лёжа на боку!» Так, что ли?

Брежнев в это время хлебнул чай и, вздрогнув, поперхнулся и закашлялся и кашлял долго. Я даже встал и пару раз хорошенько приложился к его спине. А надо было бы по затылку, да не пару раз, а один и посильнее, чтобы мозги встали на место. Ну, или наоборот.

Леонид Ильич после моего второго удара между лопаток, приподнял левую руку, останавливая меня.

— Ты так из меня всю душу выбьешь, — сказал он.

— Хотел бы, выбил, — подумал я, но сказал другое. — Вы нужны стране, Леонид Ильич. Только вы можете поправить то, что сами же и натворили.

— А что я натворил? — удивился Брежнев.

— А полистайте будущее. Почитайте, куда завела страну ваша борьба за власть. Вот вы сейчас знаете, кто будет вашим приемником?

— Зачем это? Товарищи изберут, кхм, если что…

— Я просто поражаюсь! — «восхитился» я, снова усаживаясь за стол и беря очередную конфету. — То есть, после меня хоть потоп? Да?

— Ну… У нас же, кхм, демократия…

— Вы ещё скажите: «Выборность с низу доверху». И что вы пришли к власти демократическим путём, а не в результате «дворцового переворота».

— Ыкхы! — выдохнул, откашливаясь, генсек. — Со мной так давно никто не говорил. Кхы-кхы! Непривычно как-то.

— Я могу вообще ничего не говорить. Я не готов о «мёртвом» говорить хорошо.

— А кто тут у нас мёртвый? Я что ли? — удивился генсек.

— Государство наше! СССР! И вы, как его руководитель! Вы — труп, а не вождь страны! Почему? Да, потому, что не шевелитесь.

Я говорил эти страшные слова спокойно, без эмоций.

— Рыба гниёт с головы! — добавил я. — И вы, Леонид Ильич, уже сгнили.

— Это почему это сгнил? — без тени раздражения спросил Брежнев.

Я посмотрел на него, наливая ещё один стакан кипятка.

— Вы как коммунист прогнили. Вы барин. Сибарит. Машины, костюмы, прислуга у ваших детей и внуков. Точно так же, глядя на вас, ведут себя и ваши «ставленники». Кумовство процветает повсеместно. Мужа своей дочери Чурбанова сразу передвинули с повышением и присвоением звания через «звезду». Это что? Так можно всеем? Или только избранным?

— Так… Это… Кхм! Не я его «двинул» наверх, — с искреннем удивлением произнёс Брежнев. — Они сами.

— Хм! Во-во… Я и говорю… Награды они тоже вам сами вручают.

— Кхе-кхе! — улыбнулся Брежнев. — Пока ещё не вручают. Пока при памяти я ещё. Это со мной что-то после семьдесят шестого случится. Инсульт, наверное… Тогда они на меня как на ёлку цацки будут вешать. Ха-ха…

С удивлением я понял, что Брежнев «прикалывается» надо мной. И понял ещё, что слегка «перегнул палку» в обвинениях. Пока, в тысяча девятьсот семьдесят первом году ничего такого Брежнев не «чудит». Да и Косыгинская реформа ещё не проросла в СССР и не создала теневую экономику.

— Теперь-то инсульт мне не грозит? — спросил Леонид Ильич с улыбкой.

Я тоже улыбнулся. Надо было срочно «отрабатывать назад» и делать «хорошую мину».

— Не грозит. Извините, погорячился я.

— И этот период моего правления критиками будущего оценивается, как положительный.

Брежнев «закатил глаза» и, словно читая, произнёс:

— «В эпохе Брежнева можно выделить два этапа, первый из которых был весьма успешен. Большую часть периода правления Леонида Ильича Брежнева называют „развитой социализм“, поскольку в это время было успешное частичное проведение Косыгинской реформы (1964—1976), которая дала значительный толчок в экономике СССР, но усилила рост теневой экономики. В шестидесятые — семидесятые годы валовой общественный продукт вырос примерно на триста пятьдесят процентов, промышленная продукция — на четыреста восемьдесят пять процентов, сельскохозяйственная — на сто семьдесят один процент. Трудодни в колхозах были заменены ежемесячной денежной оплатой. При Брежневе в СССР был реализован ряд масштабных инфраструктурных и энергетических проектов. Был поставлен под промышленную нагрузку первый гидроагрегат Саяно-Шушенской ГЭС, введены в строй десятки других гидроэлектростанций, атомных реакторов, новые автомобильные и железные дороги, химические, металлургические и машиностроительные заводы».

— Кхм! Саяно-Шушенскую ГЭС начали строить в шестьдесят третьем, — буркнул я. — И закончили в двухтысячных. Но, в общем-то, вы правы. Кризис ещё не зашёл слишком далеко. Всё в ваших руках, Леонид Ильич.

Я сделал жест, как делал в кино Владимир Ильич Ленин, собрав пальцы правой руки вместе, как для «пионерского салюта» или для военного приветствия, и показав ладонью направление движения «вперёд». Одновременно большим и указательным пальцами левой руки я прихватил майку, словно жилетку, и чуть склонил тело и голову в сторону «указующей» руки.

— Ха-ха-ха! — громогласно рассмеялся Леонид Ильич. — Ха-ха-ха!

Он смеялся, а я думал:

— Хороший мужик, Леонид Ильич. Хороший мужик. Только, справится ли он с той гидрой, которую посеял и всходы которой уже начинают колоситься? Слишком уж добрый он человек.