Целитель. Back in USSR

Глава 26

— Все Папы Римские проходят обучение в иезуитских университетах. Например, нынешний папа — Павел Шестой обучался в Коллегии Чезаре Аричи, которой руководили иезуиты. А раз главы римской католической церкви иезуиты, то и остальные, кхм, церковные руководители, тоже…

— И при чём тут Суслов? — спросил Брежнев. — Он-то как стал иезуитом?

— Я не говорю, что он иезуит в полном смысле этого слова. Но о том, что вербовка агентов влияния католической церкви на территории «противника» целенаправленны, постоянны, хорошо продуманы и хорошо финансируются — должно быть вам известно. Их работа не прекращается ни на минуту испокон веков. Про будущее Польши вам напомнить? Как они «Солидарности» помогали?

— Не надо, — покрутил головой Брежнев. — Значит, ты считаешь, что Суслов — враг?

— Враг коммунизма?

Брежнев кивнул.

— Однозначно. Но ведь и вы тоже не идеал «строителя», хе-хе… Единственная между вами разница, это то, что он сознательно разрушает уже «построенный» социализм, причём, прикрываясь «правильными» словами, а вы злоупотребляя своим положением, пользуясь общественным карманом, как своим собственным. Вы,Леонид Ильич, путаете «свою шерсть с государственной». И ваши соратники берут с вас пример. Сказано же, что «рыба гниёт с головы». Охоты эти ваши «царские»…

— Кхм, — Брежнев нахмурился, вздохнул и, шевельнув бровями, сказал. — Просто, я люблю охоту и другого отдыха не понимаю.

— Так и любите себе на здоровье. Зачем вы на эту охоту вытаскиваете всё политбюро и совет министров? Сознайтесь, что вы таким образом создаёте себе «свиту», которая гуляет с «королём» во время его прогулок по парку.

— Ну, мы ещё и совещаемся…

— Делу время, потехе час, Леонид Ильич. Не путайте процессы. Производственный — отдельно, отдых — отдельно.

Брежнев вздохнул.

— Ты не понимаешь, Паша. Их всех нужно держать в тонусе. В напряжении. Хочешь-не хочешь, а если я позвал, ехать надо. Вот они и едут. А здесь с ними разговаривают. Чтобы не возникало брожение в больших группах, надо гасить его в малых. В неформальной обстановке они встречаются, разговаривают. И я могу узнать, что они замышляют. С помощью своих, кхе-кхе, людей. Сам поговорю, попугаю… Застолье, опять же, после охоты. Как без охоты застолье организовать? Просто пригласить на пьянку? С чего вдруг? А охота — повод. А что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

Он вздохнул. Мы как раз находились в Завидово. Стреляли из разных видов оружия. Внуки Леонида Ильича упросили деда устроить стрельбы и он устроил под окончание каникул. Ему как раз какое-то ружьё из Германии прислали, вот генсек и нашёл время. Мы постреляли и Андрейку с Леонидом увёз отец, куда-то им надо было съездить перед учебным годом, в магазин, что ли, а мы с Леонидом Ильичом задержались тогда, да-а-а…

— Мал ты ещё, — пробурчал генсек. — Не поймёшь ты меня, пока жизнь не проживёшь. Мужики только так и общаются: застолье, баня, охота, рыбалка.

Он посмотрел на меня, а я на него. И мой взгляд, наверное что-то тогда сказал генсеку. Он даже удивлённо расширил глаза и задумчиво покрутил головой.

— Хотя, мне порой кажется, что ты старше меня, — произнёс он со вздохом. — И это точно не потому, что ты знаешь будущее. Я ведь его тоже знаю.

Юношеский чемпионат по хоккею с шайбой ЦСКА выиграл. Меня, всё-таки, «размочили». Нашлись ребята, которые сумели переиграть мои юношеские настройки «по-максималке». Эти ребята явно переросли юношеский уровень. Но и мне удалось улучшить свой юношеский максимум. Матрица позволяла мне сравнивать свою предыдущую скорость и реакцию, с теми, что я наработал к концу первенства. И в этом и был самый, так сказать, «цимес», удовлетворение от игры. Приходилось в игре не по-детски напрягаться, и между прочим, неслабо стараться.

Финал первенства проходил в конце марта — начале апреля в городе Горький, где состязались девять команд. По очкам мы значительно опередили Московский «Спартак» и Горьковский «Торпедо». Вот в Горьком-то наши ворота и распечатали. Нашли всё-таки ключик, хе-хе… В финале соперники практически полостью поменяли стартовые составы. Чужим тренерам уж очень не хотелось проигрывать ЦСКА в чистую, вот они и «изыскивали внутренние резервы». Наши тренера поговаривали, что это были даже и не «внутренние», а внешние резервы но «закрывали» на нарушения глаза. Всё-равно выигрывали с большим отрывом.

К моему удивлению, после окончания первенства, кроме грамот, нам всем выдали «премиальные». И у меня на руках, как и у всех членов команды, оказалась приличная для мальчишки сумма денег. Аж «целых» двести рублей. Правда, потом меня вызвали к директору школы и вручили ещё столько же, но попросили никому об этом не говорить. Чтобы, кхм, «не разрушать чувство коллективизма», как сказал Чистохвалов.

Ну, да… От каждого по способностям и каждому по труду…

Просто учиться тоже приходилось и требования «обычных» учителей были не менее жесткими. Послаблений участникам первенства не было от слова «совсем». Наоборот нам постоянно твердили, что учиться мы должны лучше, чем остальные ребята.

Я научился не «выпячиваться», но внимательно слушал учителей на уроках и «поэтому» учился на пятёрки. Письменные «домашние» задания я делал на «черновике» и на «чистовике». Черновик потом «уходил» по рукам. Претензий одноклассники ко мне, как к «ботанику», не имели. Да и не был я «ботаником». Я ведь не сидел над книжками, а вел довольно-таки увлекательную «общественную», хе-хе, деятельность, участвуя, например: в драках подушками, или на швабрах, в игре в «слона», или «всадники». А ещё мне одному, чуть ли не каждый месяц, из дома приходили посылки с сушёной корюшкой. И тогда интернат погрязал в «шелухе» и «аромате». Кто-то воротил носы, а кто-то пускал слюни. Короче, мне было весело. Я развлекался от души и получал от этого массу удовольствия.

А ещё мы, хоккеисты, перезнакомились с девчонками фигуристками, которые тренировались в ледовом дворце спорта на льду до нас и проводили свободное время вместе. Ходили в кино, и гулять по Москве. Некоторые из них тоже жили в интернате и даже учились в нашем классе, ведь классы были сборные, а не «мужские», или «женские». С нами учились: и гимнастки, и волейболистки, и другие спортсменки, но «дружили» хоккеисты с фигуристками. Ну, в основном, конечно. В пятом классе «дружить по-взрослому» было не принято, а ледовая площадка нас сближала. Поэтому мы и не стеснялись пройтись вместе, тем более «коллективом».

После каждой сухой игры команда меня не отпускала с площадки без «триумфа» и у меня, естественно, появились девчонки-поклонницы, которые пытались со мной познакомиться и даже взять автограф. Мы после игры, тренировки, или наоборот, перемещались на автобусе. Вот у него меня «ловили» и даже приглашали на свидания. Записочками с указанием времени и места. Ха-ха!

Лично мне нравились все девчонки без разбора, и ходил я на «свидания» каждый выходной с разной. А что нельзя? Ведь не любовь же я «крутил»! Поклонниц было много. Не хотелось кого-то обижать. Мне же с ними не детей крестить. Хе-хе… Никаких обещаний я никому не давал, сразу ограничивая наше свидание одним единственным разом. И девчонки понимали и не обижались. От иногородних поклонниц стали приходить письма. Я отвечал. Что, мне трудно, что ли? Совсем даже не трудно.

Я отвечал на письма без «охов» и «ахов», просто описывая свой быт, учёбу в школе, спортивную жизнь и свою команду. Ведь именно об этом девочки и спрашивали. Как я дошёл до жизни такой? Ха-ха…

— Пашка, что ты копаешься? — спросил, зайдя к нам в комнату, где мы проживали вчетвером, Славка Фетисов.

Я доглаживал джинсовую рубашку. Джинсы утюгом не гладились, а вот рубашка — да.

— Уже рубашку доглаживаю, — сказал я.

— Шнурки-то погладил? — серьёзно спросил Фетисов. — Носки?

— Трусы, носки, шнурки — всё погладил. Вот, рубашку доглаживаю.

У Фетисова дрогнули губы.

— Можешь ты, Пашка над собой так посмеяться, что у других всю охоту отбиваешь.

— А нефиг надо мной смеяться! — сказал я, сурово нахмурив брови и резко оборачиваясь к другу и разводя руки, словно хочу его сцапать.

— Ха-ха! Вот ты гибон! — рассмеялся Фетисов. — И в кого ты такой вымахал?

— В папу, — мирно сказал я, натягивая на себя ещё горячую рубашку, правда, сначала немного помахав ею в воздухе, чтобы остыла. — Папа мой о-го-го. Мне до него ещё расти и расти.

— И ведь тебе хрен дашь тринадцать лет, — с уважением сказал Славка, глядя на мою «прокачанную» до совершенства грудь.

Я уже был обут в новые мягкие кроссовки «Адидас», на которые я и потратил все свои деньги. Ну, в смысле, на джинсы и кроссовки, да…

— Что за кипешь? — спросил я и посмотрел на наручные часы. — В графике, вроде.

— В гра-а-фике, — протянул Славка. — Там Андрюха землю роет. Ты же знаешь, какой он нетерпеливый и перед девчонками «ответственный».

— Всё-всё-всё, — поднял я руки вверх, сдаваясь. — Готов к труду и обороне. На манеже всё те же?

— Ха-ха! Всё те же! — засмеялся Фетисов. — И клоун Андрюша.

— А батя у него и вправду классный клоун, — сказал я. — У них с Никулиным отличный тандем.

— Классно то, что мы можем в цирк ходить, когда захотим, — сказал Фетисов. — Туда сейчас не попадёшь даже по билетам. Их просто фиг купишь. Только у спекулянтов.

— Ну, где вы? — встретил нас укоризненно Шуйдин. — Отец просил приехать загодя. Ему же ещё гримироваться.

— Да-а-а, грим твой папа накладывает многослойный, — рассмеялась «гимнастка» Леночка Мухина, стоявшая рядом с задней дверью нашего «Лаза».

Андрей замер, словно его ударили. Он нахмурился, но, ничего не сказав, развернулся и залез в автобус.

— Что это он? — спросила удивлённо девчонка.

Фетисов, тоже нахмурившись, сказал:

— Его отец во время войны в танке горел. У него часть лица в шрамах. И руки. На руки он перчатки надевает, а на лицо вынужден грим накладывать. Его даже звездой «героя» хотели наградить, но дали только орден «Красной Звезды». Начальнички!

Фетисов презрительно сплюнул и залез в автобус.

На Мухину жалко было смотреть. Её глаза кут же наполнились слезами.

— Но… Я же не знала…

Она шмыгнула носом.

— Ты ничего обидного не сказала, — попытался ободрить её я. — Пошли садиться.

Я тронул её за локоть. Мухина, дёрнулась, словно её ударило током. Она посмотрела на меня и, резко развернувшись, бросилась назад к зданию интерната. Я вздохнул. В последнее время мы с Мухиной начинали «сдруживаться» и я рассчитывал «поухаживать» за ней. Девочке ещё не было двенадцати лет, но она, в отличие от других девчонок нашего класса, вела себя «взрослее».

До интерната она жила с бабушкой, мама Лены давно умерла, а у отца была «своя жизнь», вот она и обрадованно согласилась заняться гимнастикой и поступить в интернат ДЮСШ ЦСКА. Тренер тогда приходила к ним в школу и ходила по классам.

Постояв немного, раздумывая, а не остаться ли и мне, я, всё-таки взошёл по ступенькам автобуса и примостился на заднем сиденье рядом с Андрюхой Шуйдиным. Тот уже улыбался. Он вообще быстро «отходил». Или делал вид, что «отходил». По крайней мере, он чаще улыбался, чем «дулся».

Андрюха вырос в семье «цирковых» и цирк на Цветном бульваре был его вторым, а может быть и первым, домом. Его старший брат уже работал клоуном на подмене Юрия Никулина. Тот часто снимался в кино. Кстати, перед самым новым годом вышла картина «Старики-разбойники», где Никулин снялся в главной роли. Обучался цирковому искуству и Андрей. Он нас часто смешил неожиданными гримасами или шуточками. И, удивился, когда я забрал у него теннисные мячики, которыми он до этого жонглировал, и стал жонглировать сам.

— Хм, — сказал он тогда. — Очень правильно руки держишь. Кто-то учил?

— Сам, — ответил тогда я.

На тренировках, а мы не только катались на коньках, но и занимались в спортзалах на разных «снарядах», он не раз с интересом поглядывал на меня, когда я кувыркался, ходил «на руках», или крутился на брусьях или канате. Любил я, почему-то, канат. Особенно любил забраться наверх, накинуть на себя пару петель и, вращаясь, спускаться под весом своего тела. Или, перевернувшись вниз головой, и схватившись за него ногами, сползать вниз, как белка, типа, «перебирая» руками.

Я, вообще, много «чудил». Например, перепрыгивал подставленную мне защитником спину, и через руки с прогибом вставал на коньки. Это когда мы отрабатывали силовые приёмы в поле. Вратари проходили «общую хоккейную» подготовку вместе со всеми. Приземляться на скользкий лёд на руки было скользко, но я приноровился так группироваться, что мои ноги перекидывала сама инерция. Правда, за это меня тренеры отругали, напомнив, что коньки железные и очень острые.

— Так я же всё равно перекатываюсь вверх ногами, — возразил я, но они были неумолимы. Нельзя мол, так, и всё тут.

Однако я продолжал кувыркаться через подставленные спины и снова вставать на коньки. А потом придумал перекатываться через них на спине, тоже чуть-чуть подпрыгивая и разворачиваясь боком.

Этот трюк Андрею тоже очень понравился.

— Так цирковые акробаты делают, — сказал как-то он. — Ты точно не учился в цирке?

— Да, у нас и цирка-то нет, — сказал я, усмехнувшись. — Дедушка учил. У них во дворе такая трава растёт плотная, на которой кувыркаться удобно. Вот я там и кувыркался каждое лето. И с мальчишками, когда в хоккей играли, придумывали разные «приёмчики».

— В цирк тебе надо, — сказал тогда Шуйдин.

— Не-е-е… Там много таких. А здесь я один такой. Хе-хе… Циркач…

Тренера меня так и звали «циркачом». Хорошо, что такая «кличка» ко мне так и не прилипла. Излюбленным моим «трюком» на площадке было — отбить «блином» шайбу так, чтобы она взлетела вертикально вверх и левой рукой не поймать её, а боксёрским ударом отправить вперёд нападающим. Зрители ревели от восторга, когда я так делал. А тренера грозили мне кулаками. Однако очень часто такие мои пасы заканчивались взятием ворот и они санкции ко мне не применяли. Кстати такое моё действие не считалось пасом рукой и не наказывалось штрафом. М-м-м… Хотя… В нашей собственной зоне защиты и наш полевой игрок тоже может играть руками.

По Москве мы ехали весело, хотя и не очень долго. Что там ехать-то до Цветного бульвара.

— Они недавно приехали из Тулы. Два с половиной месяца гастролировали. Отец родился в Тульской области. А на новый год и я ездил в Тулу. Отец с братом представление давали. Тогда и выпросили Туляки у отца приезд Никулина.

— Выпросили? — удивился я. — Как это?

— Ну… В Туле и так цирк хороший. И сборы хорошие. А Никулин ездит туда, где в цирках сборы низкие. Чтобы поддержать цирковых и пробудить интерес к цирку.

— Как так? — снова удивился я. — Разве где-то люди не любят цирк?

— Да. Есть цирковые города, а есть не цирковые. Киев, Саратов, Тула, Горький — это цирковые города. А есть города, где трудная публика. Например: Иваново, Курск, Куйбышев. Так отец говорит. Там к цирку зрителей не приучили. Вот они с Никулиным и ездят, в основном, по таким городам.

— Интересно, — сказал Фетисов задумчиво. — С хоккеем точно так же. Где-то любят хоккей с мячом, а на хоккей с шайбой приходят мало.

— А я хоккей с мячом не понимаю, — сказал Шуйдин, скривившись.

Я невольно улыбнулся. У Андрея и лицо было клоунское. Ему даже гримироваться не надо было. Он рассказывал, что иногда, когда был маленьким, выступал на сцене с отцом и братом. И уже тогда смешил публику своими ужимками.

— Да-а-а, — подумал я, — пропадает ещё один хороший клоун.

Но и в хоккей Андрей Шуйдин играл очень хорошо. Вот дилемма, ха-ха, для Андрея. Отец с братом, я знал, зовут его в цирк. Они даже репризы на троих придумали. А Андрею нравится играть хоккей.

— Поехали с нами в Ялту, — вдруг неожиданно сказал Шуйдин, обращаясь ко мне.

Фетисов услышав приглашение, хмыкнул и отвернулся.

— Э-э-э… С кем это, «с нами»? — спросил я.

— С цирком. Цирк в июне уезжает на гастроли в Ялту. Отец и меня берёт. А мне там скучно одному будет.

— Почему, одному? А Славка? — я посмотрел на Фетисова.

— Славка не хочет, — буркнул Шуйдин. — Он домашний. А ты интернатовский.

— Ну-у-у… Я тоже хотел домой съездить. У нас там тоже море…

— Да, какое там у вас море⁈ — с «хмыком» скривился Андрюха. — Сам рассказывал, что купаться вы начинаете только в августе. А в Ялте и в мае уже можно купаться.

— Ага! Скажешь тоже, — вставил Фетисов. — В мае в Ялте море холодное ещё.

— В мае да, а в июне — отличное. И ягоды — хоть жопой ешь. И места на пляже зарезервированы.

— Как это? — удивился я.

— Труппа в санатории останавливается, а там свой пляж. Очень классно отдыхать. Только скучно.

— Хм, — задумался я. — Надо подумать и с родителями пообщаться.

— Подумай, пообщайся.

— И сколько будут длиться гастроли? — спросил я.

— Всё лето, — ответил Андрей.

— А ты почему не хочешь? — спросил я Фетисова.

— Колхоз у нас, — буркнул он. — С сорняками поедем бороться.

— О как⁈ — удивился я. — А нахрен послать не получится?

— Не-е-е… Не получится. Это мать посылают, а она меня с собой берёт. Чтобы помогал.

— Чтобы Славка молочка парного попил и вырос побольше, — с хохотком проговорил Шуйдин и спародировал, как Славка дёргает корову за вымя и пьёт прямо из-под неё молоко. И так здорово показал, как Славка вытирает лицо от не попавших в рот струй, что я тоже хохотнул. Особенно, когда ему якобы молоком «попало в глаз» и он, сморщившись, протёр его пальцами, стряхнув капли на пол автобуса.

— Получишь сейчас, — буркнул Славка, отвернулся от Шуйдина, который сидел между нами, и уставился в окно.

Тем временем наш автобус остановился возле цирка.

— Выходим и не разбредаемся, — сказал кто-то из воспитателей.

Мы выскочили через задние двери и метнулись вслед за Андрюхой.

— Вы куда⁈ — крикнули нам вслед, но след наш «уже простыл». Мы быстро бегали спринт.