Целитель. Back in USSR

Глава 16

Я, как был в спортивном костюме, так и приехал в нём же на Брежневскую дачу в Заречье.

— Странно, — сказал Бобков, принюхиваясь ко мне, когда мы ехали в автомашине. — Вроде бы три дня не снимал одежду, а никакого запаха. Мылся где-то?

— Делать мне нечего! — буркнул я. — Я вообще почти не потею. А если потею, то не пахну.

— Мне бы так, — вздохнул Бобков. — По пять рубашек на дню меняешь. Это хорошо, что без запаха. Леонид Ильич очень не любит нечистоплотных.

— Душой или телом? — спросил я.

Бобков глянул на меня и, дёрнув головой, хмыкнул, однако, немного подумав, спросил о другом.

— Как это у тебя получается, лечить?

— А что, выздоровел тот дедушка?

— Дедушка? — Бобков хмыкнул. — Он моложе меня.

— Да? — я удивился, но философски заметил. — Бывает. И что? Выздоровел?

— Выздоравливает. Кровь в норме, очаг воспаления уменьшается. Лекарства давать перестали в тот же день. Он сам настоял и перестал их пить. Это очень уважаемый человек. Очень уважаемый.

— Кем уважаемый?

Бобков посмотрел на меня.

— Нами уважаемый, — пояснил он.

— Как его зовут этого уважаемого человека?

Генерал скосил на меня взгляд, потом перевёл его на водителя.

— Его имя — государственная тайна.

— Это наш разведчик? — спросил я.

Бобков кивнул.

— Это хорошо, — покивал я. — Теперь он будет жить долго.

Генерал снова скосил взгляд на меня, снова дёрнул головой и промолчал, но вскоре, дёрнувшись, словно что-то вспомнив, спросил:

— А ты зачем сказал, что я буду долго мучиться?

— Когда? — спросил я, сделав удивлённый вид.

— Тогда, когда спрашивал, не вру ли я?

— Ах, тогда… Я боялся, что вы меня отдадите на исследования, как подопытную крысу, вот и пригрозил.

— Чем пригрозил?

— Тем что будете жить долго.

— И мучиться?

— Ну-у-у… Я имел ввиду, что те, кто долго не умирают — мучаются. Трудно жить вечно. Вокруг тебя все умирают и умирают, а ты всё живёшь и живёшь…

Я сказал, и мне вдруг стало так тоскливо, что у меня навернулись слёзы. Хорошо, что Бобков смотрел вперёд. Однако в зеркале заднего вида я увидел приподнятые бровии водителя и его чуть округлившиеся глаза. Я, не удержавшись, шмыгнул носом и отвернулся в окно.

— Ну, проходи-проходи, целитель, — сказал мне Леонид Ильич. — Прямо чудеса про тебя рассказывают.

— Кто рассказывает? — нахмурился я.

Леонид Ильич, наоборот, брови вскинул. Меховой бордюр дёрнулся вверх, перекрывая проезд мыслям. Шучу… нормально мыслил генсек[1]. Быстро.

— Вот он, — ткнул он пальцем в Бобкова и добавил тоном ниже. — И ещё один человек.

— Пресечь надо разговоры, — буркнул я. — Из института потечёт, однозначно.

Брови Брежнева встали конкретной двускатной крышей. Он повернулся к Бобкову.

— Со всех участников была взята подписка ещё до эксперимента, а уж после…

— Знают двое — знает и свинья, — буркнул я.

Я вообще в последнее время бурчал, как старый дед.

— Ты смотри, Филипп, а он совсем меня не боится, — откровенно удивился Брежнев.

— Маленький ещё, — махнул рукой генерал. — Соображай мало.

— Это вы меня сейчас обидеть хотели? — спросил спокойно я.

Бобков развернулся ко мне.

— Нет-нет, Павел! Это я так, шутейно. Констатирую факт. Ты же маленький ещё?

— Ну?

— Значит, понимаешь ещё не всё?

— Ну.

— Значит — «соображай мало». Так чукчи говорят.

— Ладно-ладно, не оправдывайтесь, — усмехнулся я.

— Что это у вас происходит? — спросил, продолжая держать брови «домиком», Брежнев. — О чём это вы говорите? Не понимаю.

— Вот кто «соображай мало», — мысленно усмехнулся я.

— Да он мне сегодня, когда я увидел его и сказал, что он меня в могилу загонет, сказал, что умереть мне не даст, и я буду долго мучиться. Потому что никогда не умру.

Леонид Ильич поразмыслил над сказанным и рассмеялся.

— И за что он тебе такую «муку» предрёк?

— Я сказал, что отвезу его к вам, а он не поверил и пригрозил…

— Ха-ха-ха! Вот так мука! Ха-ха-ха! Я бы так помучился!

Бобков тоже разулыбался.

— Желать вечной жизни можно, если здоровый. А если больной? — спросил я и Брежнев вдруг смеяться перестал.

— Хм! — глубокомысленно сказал он. — И вправду… Так всё просто. А мы, дураки, смеёмся… Хм!

Они помолчали. Молчал и я.

— Значит ты можешь сделать и так, и так? — спросил Леонид Ильич.

— Наверное, — сказал я. — Не пробовал ещё. Думаю, могу. Тут же дело в жизненной силе. Тем, кто болеет, я её даю, и они выздоравливают. А можно, наверное, и отобрать.

Я, вроде, как бы задумался. Брежнев тоже подумал-подумал и изрёк, обращаясь к Бобкову:

— Ужасы какие! Никогда бы не поверил, что стал бы с кем-то разговаривать о колдовстве. Не вздумай кому-нибудь сказать…

— Да, что вы, Леонид Ильич. Как о таком можно кому-то говорить? Засмеют!

— Кхэ! Засмеют⁈ Хе-Хе! Ну-ну! Ладно, колдун, что ты ещё умеешь, кроме лечить и, кхм, наоборот?

Я дёрнул плечами.

— М-м-м… Ничего больше не могу, — сказал я.

— Врёшь, — улыбнулся Брежнев. — Мне доложили, что ты в футбол играешь, как Эдуард Стрельцов, а в хоккее стоишь в воротах, как Славка Третьяк.

— И что? — спросил я.

— Так двенадцатилетние мальчики не играют, — голосом доброго волка, надевшего бабушкину шляпку, произнёс Брежнев. — Значит и здесь с тобой что-то не так.

— Просто у меня здоровья, как у слона и я тренируюсь, много.

— А то, что ты учишься на одни пятёрки и словно нехотя? — спросил Бобков.

Я вздохнул.

— Ну, что поделать, если так вышло, — сказал я.

— Когда вышло? Когда ты в больнице лежал? Ведь это после неё ты изменился до неузнаваемости. Тебя даже твои бывшие одноклассники стали бояться. Так?

— Так, — сказал и снова вздохнул я. — Я тогда умер почти, а когда выздоровел, всё таким легким стало казаться.

— Силы — во, — провёл я большим пальцем по горлу.

— Память — во! — я показал большой палец, поднятым вверх.

Снова дёрнув плечами, я сказал:

— Как-то так…

Взрослые молчали, изредка переглядываясь.

— Кхм! — кашлянул Брежнев. — И что нам с ним теперь делать?

— Даже и не знаю, — сказал Бобков, потирая подбородок.

Я вдруг по детски навзрыд заплакал.

— Отпусти-и-те меня-я-я! — выл я. — Отпусти-и-те! Я больше не бу-у-ду!

Сопли и слёзы лились, если не рекой, так, точно, ручьями. Я рыдал, выл и стонал, а Леонид Ильич ходил вокруг меня словно курица мама-квочка вокруг озера, где купаются утята, которых она высидела.

— Да, сделай с ним что-нибудь, — взмолился Леонид Ильич, обращаясь к Бобкову. Тот достал свой платок и подойдя ко мне спокойно вытер меня со «всех сторон». Потом взял носовой платок Леонида Ильича и процедуру повторил.

— Так, всё, хватит, — сказал он. — Платки закончились.

— Ещё салфетки есть, — сказал Брежнев. — В комнате отдыха.

Бобков отмахнулся от Леонида Ильича, как от мухи и у того снова удивлённо дёрнулись брови.

— Успокойся! — властно сказал генерал. — Никто с тобой не собирается ничего делать такого, чтобы навредить тебе.

— Ды-ды-да? — спросил я, заикаясь сквозь рыдания.

— Ды-ды, тьфу, млять! Да! — рявкнул Бобков, и я чуть не подавился. — Ну, ка, успокоился уже!

Я вдруг перестал плакать. Пару раз шмыгнув и утеревшись мокрым Брежневским платком, я посмотрел на Бобкова.

— А-а…

Я вздохнул, набрав воздух.

— А что тогда со мной делать? Не надо со мной ничего делать. Я в хоккей играть хочу.

— Ты же в футбол играешь? — удивился Бобков.

— Так, э-э-э, лето же. Ледового дворца у нас нет во Владике, вот и катаем мяч. А зимой в хоккей рубимся.

— Ну, так и здесь будешь «рубиться». Футболисты зимой в хоккей играют. Холодно у нас. Играй себе в удовольствие. Тебя же взяли в интернат, вот и играй, учась, э-э-э, учись, играя…

— Не взяли ещё, — сказал я, потупив глаза и пустив голову. — На испытательном сроке я.

— Ну, это поправимо, — вставил в утешительный процесс ребёнка свои пять копеек генсек. — Как ты играешь, никто не играет, кому ещё учиться в интернате, как не тебе.

— Хм! Да ему и учиться в наших тренеров нечему, — хмыкнул Бобков.

— А пусть поскромнее себя ведёт. Скромнее себя веди. Не выпячивайся. Давай играть другим. Тренерам помогай. Но аккуратно. Больше слушай, чем говори.

— Да, он и так молчун, — сказал Бобков.

— Вт и правильно. Молчи больше и выполняй тренерские установки.

Брежнев погрозил пальцем.

— Много отличных игроков распрощались с командой из-за препирательств с тренером. Не любят учителя, когда ученики ставят себя выше, когда умничают. Никто не любит таких.

— Да, я и не умничаю. Просто показал, что умею.

— Всё показал? — хитро улыбнувшись, спросил Брежнев?

Я покрутил головой.

— Молодец. Никогда нельзя показывать всё, что можешь, понял?

Я кивнул

— А нам всё показал? — улыбнулся Бобков.

Вам всё пока-а-зал, — растягивая слова, — проговорил я, и тихо жалобно добавил, бросив взгляд на Брежнева. — Я кушать хочу. Мне даже поесть не дали, сюда привезли.

Брежнев «всплеснул» руками.

— Ну, как же так, Филипп? Нельзя так с детьми. Им питаться нужно регулярно.

Он по-старчески просеменил к двери, открыл её и позвал:

— Витя! Тут мальчика покормить надо! Скажи, пусть сюда подадут что-нибудь.

Из-за двери послышались невнятные голоса. Брежнев вернулся к себе за стол.

— Ты сказал, что даёшь людям, э-э-э… Что-то даёшь и они выздоравливают… И многих ты исцелил, кроме себя и той девочки?

— Ну-у-у… Маму, папу, ребят из нашей команды. Ну, тех по мелочи: растяжения, ушибы… Вратаря, того, кому руку сломал.

— А ему ты как помог? — удивился Бобков. — Его же в больницу отвезли. На расстоянии, что ли?

— Нет! Я сразу, когда к нему подбежал, дал ему живой силы. Вот он и выздоровел быстро, — соврал я.

— Поня-я-я-тно, — задумчиво проговорил Бобков. — так ты видишь, у человека болезнь?

— Чувствую.

Принесли на подносе еду, расставили на маленьком журнальном столе и взрослые от меня отстали. Салат из помидоров и огурцов, борщ с чесночными пампушками и рис с котлетой по-киевски в меня провалились как в прорву.

— Хороший аппетит! — заметил Леонид Ильич.

— Спасибо, — сказал я, отпивая из стакана компот.

— Значит, ты не видишь болезнь? — вернулся к допросу Бобков.

— Ну, как, не вижу? — пожал плечами я. — Мне и не надо видеть, я знаю, где и что болит. Как у того дедушки. В груди у него был пожар, я его затушил.

— А жидкая кровь?

Я пожал плечами.

— Не знаю. Оно само как-то…

— Хорошо. Ну, а у меня, что ты видишь, например?

— У вас?

Я, типа, «задумался».

— Курите вы много, пьёте и совсем мало спите. От этого у вас в лёгких тёмное пятно, в печени и в сердце.

— А у Леонида Ильича? — быстро спросил Бобков.

Я «подумал».

— То же самое, только с сердцем хуже. Неровно бьётся. Иногда замирает чуть на дольше, чем положено. Из-за курения в сердце и в голове мало кислорода. Поэтому голова болит, и сон не идёт. А сон не идёт — организм не восстанавливается. Плохо всё.

Говоря это, я смотрел на Леонида Ильича и видел, что мои слова ему не нравятся. Он посмурнел, нахмурился, замер.

— Можешь помочь? — так же быстро спросил Бобков.

Я вздохнул и пожал плечами.

— Попробую. Но курить и пить надо бросать. А то ведь Леонид Ильич таблетки коньяком запивает. А разве так можно? Какой организм выдержит такое над собой издевательство?

Бобков с Брежневым переглянулись и Леонид Ильич сделал странное выражение лица, чуть разведя руками. Дескать: «Ну что с ним делать? Грешен! Каюсь! Но ничего с собой поделать не могу!»

— Можешь-можешь — подумал я, активизируя матрицу на экстренное восстановление организма.

Леонид Ильич резко обхватил голову руками.

— Ух ты, мля! — удивлённо проговорил он, не выматерившись, а просто сделав препинание. — Ничего себе, как взбодрило!

Бобков резко приблизился к генсеку, пытаясь заглянуть тому в глаза.

— С вами всё в порядке, Леонид Ильич?

Брежнев приподнял голову, выровнял тело, и откинулся в кресле, опустив руки на колени. Глаза его были широко раскрыты и двигались туда-сюда, словно осматривая окружающие его картинки.

— Матерь Божья! — тихо произнёс он. — Что это тут?

— Вы о чём? — обеспокоенно произнёс Бобков.

Брежнев помолчал немного, нахмурился и сказал:

— Да, нет, почудилось. Кровь к голове прилила, наверное. Позови Валентину, пусть давление померяет.

Бобков выскочил из кабинета. Брежнев посмотрел на меня.

— Что это ты со мной сделал? Что это за картины? Что это за Москва без Кремлёвских звёзд с орлами?

— Это будущее вашей страны, — просто сказал я.

— Какое будущее? — расширил глаза генсек. — С орлами? А звёзды?

— Я потом вам всё расскажу, Леонид Ильич. Наедине.

Зашёл Бобков. Следом за ним вкатила свой блестящий сталью медицинский столик на колёсиках и с несколькими полочками пухленькая медсестра.

— Померяй ка мне давление, Валюша.

— Плохо себя чувствуете, Леонид Ильич?

— Кхм! Наоборот! И это настораживает.

— Как это? — удивилась медсестра, прилаживая на плечо генсеку манжету и накачивая.

— А вот так! Когда у меня ничего е болит, это меня настораживает. Всегда так. Если у тебя всё хорошо, жди неприятностей.

— Хм! Сто двадцать на восемьдесят. И ритм устойчивый. Действительно, странно. Давно такого не было. У вас же аритмия! Ещё сегодня утром была!

— Может, вернётся ещё? — с надеждой спросил медсестру Брежнев.

— Н-н-н-незнаю. Я позвоню Чазову.

Медсестра ещё раз измерила давление и померив пульс и прослушав легкие.

— Удивительно, — сказала она и, сказав: «Пошла звонить», вышла из кабинета.

— Э-э-э… С вами всё в порядке, Леонид Ильич? — спросил Бобков.

Леонид Ильич перевёл взгляд со стены, на которой смотрел «картинки», на генерала.

— Ты не представляешь, Филипп, как мне хорошо. Я, словно помолодел сразу лет на тридцать.

Он посмотрел на меня.

— Ты, Паша, не целитель. Ты — чародей. Цены тебе нет.

— Может не всё так радужно, Леонид Ильич, — попытался внести в бочку, из которой сейчас генсек черпал мёд, ложку дёгтя.

— Ты пульс мой пощупай.

Брежнев сам притронулся к запястью и сжал-разжал кулак.

— Ты смотри, какие вены! — сказал он. — Как молодые.

— Да ладно вам, Леонид Ильич, — не может такого быть. — Прямо так вот сразу всё изменилось? Не колдун же он на самом деле?

— Да, шучу я, шучу. А вены, точно стали меньше болеть. И суставы. Я аж испугался. Думал, умер. Голова такая ясная стала…

Брежнев посмотрел на генерала.

— Ты, вот, что Филипп Денисович, оставляй ка мальчика здесь. Сегодня Андрюша с Лёней приедут. Надо познакомить их с Пашей. Может, подружатся?

Генсек повернулся ко мне.

— Андрюша постарше тебя будет, но по росту вы одинаковые. А Лёня младше на два года. Но ничего. Они добрые ребята.

Генсек снова повернулся к Бобкову.

— У нас переночует. Сообщи в интернат. Завтра его привезут. Когда у вас занятия? — спросил он меня.

— После сонного часа, вроде бы. Я-то и был только на одной тренировке.

— Хорошо. Мы узнаем. Спасибо, Филипп Денисович. Ступай.

Бобков вытянулся по стойке смирно, едва не щёлкнув каблуками, развернулся кругом и вышел.

— Видишь, служаку из себя корчит, — сказал Брежнев, когда мы остались одни. — Может компоту ещё?

— Лучше воды. Сладкий очень, — я показал на остатки ягод в стакане.

— Вот вода. Кипячёная, — показал он на стоящий, на его письменном столе, графин.

Я подошёл к столу, взял графин и налил в свой стакан с остатками компота воды. Выпил. Леонид Ильич посмотрел, как я это делаю и спросил.

— Так, что ты мне хотел сказать наедине?

[1] 9 апреля 1971 года Л. И. Брежнев на Пленуме ЦК КПСС избран генеральным секретарём ЦК КПСС.