Целитель. Back in USSR

Глава 4

Учёба в третьем классе… Да-а-а… Забавное времяпровождение. Я с жалостью смотрел, как «пыхтели» дети, отвечая на уроках и как тряслись, не сделав по каким-то причинам домашнее задание. Я же сидел с таким независимо вызывающим видом, что просто раздражал Светлану Сергеевну.

Мне и в человеческом-то обличии спряжения глаголов и склонение других членов предложения было под силу, а уж в обличии бота… Я сразу вспомнил детский фильм про робота «Электроника», который отвечал на любой вопрос и спорил с преподавателем. В конце концов Светлана Сергеевна попросила маму забрать меня из школы.

— Почему? — удивился я.

— Потому, что ты мешаешь другим детям.

— Это почему это? — снова удивился я.

— Потому, что они бояться тебя. Они чувствуют себя неполноценными.

— Ха! Интересно! Как в том году у нас Пименов постоянно руку тянул, так ничего? А как я стал хорошо учиться, так сразу, ай-яй-яй?

— Вот, как раз из-за Пименова всё и… — оговорилась мама.

— Ага-а-а… Так вот откуда ветер дует? Сыночек директора стал учиться хуже кого-то⁈

— Ну, да, — поникла головой мама. — Давай, мы тебя в мою школу переведём и сразу в четвёртый класс? Английский ты знаешь… Первая четверть ещё не закончилась. По возрасту… Дети и с шести лет в школу поступают. Я уже и с нашим директором договорилась. У нас там каток. Дети после уроков катаются.

— У меня коньков нормальных нет, — скривился я.

— А какие тебе нужны коньки? — удивилась мама.

— Ну не на двух полозьях же.

— Фигурные, что ли?

— Не-е-е. Лучше хоккейные «канады».

Отец, выглянул из за газеты.

— Хоккейные? Ты про какой хоккей говоришь?

— Про обычный. Канадский. С шайбой.

— Хм! Хоккей — это интересно. В хоккей можно тебе уже сейчас играть. Это не бокс и не тяжёлая атлетика. Одобряю! Только покажешь, что на двух полозьях ты уже катаешься.

— На двух полозьях я уже той зимой катался.

— Не помню что-то, — неуверенно сказал отец.

— Я сам ходил. Без тебя. С пацанами. Да и всё равно учиться надо на обычных кататься.

— А что за коньки такие «канады»? — спросила мать.

— Приносили мне на специальную заточку наши ребята-спортсмены. У нас хорошая команда на заводе, между прочим. У них ботинки высокие, как сапоги, только с языком и шнуровкой высокой. Чтобы нога прямо стояла.

Отец помолчал.

— Ну, а что, мать? С учёбой у него всё слишком легко получается, времени навалом, пусть тело укрепляет?

Мать явно забеспокоилась.

— Там же они толкаются! И клюшки эти. По голове ещё попадут.

— А мы ему и каску купим, — разошёлся отец. — И рукавицы.

Сегодня была суббота, у отца завтра был выходной и он слегка «вмазал». Граммов сто пятьдесят. Беленькой.

— Тогда ещё и щитки на ноги, — добавил я.

— О! Правильно! И щитки!

— А, ну вас! — махнула рукой в нашу сторону мама.

— О! — Отец притянул меня, подошедшего к нему слишком близко во время разговора, своими огромными ручищами и стал тискать, щекоча. Тело на щекотку не реагировало, но я вырывался из его захватов и это ему нравилось. Тогда я поймал его за самый его слабый палец — мизинец и слегка ломанул его в обратную сторону. Отец вскрикнул и выпустил меня из рук.

— Вот шельмец! — довольно сказал отец и недоверчиво покрутил головой. — Вырвался! Чуть палец мне не сломал. Это кто тебе такой приёмчик показал?

— Да, разве это приёмчик? — деланно удивился я.

— Приёмчик-приёмчик, — покивал головой отец. — Блатные такие подлые приёмы проводят. Мне раньше приходилось с ними общаться. Так и кто научил?

— Чесслово никто, пап. Просто… За что тебя ещё можно схватить, чтобы ты отпустил?

Отец задумался и засмеялся.

— Хе-хе! И верно. Меня нигде так просто не ухватишь, хе-хе… Даже за…

Он оглянулся на мать, смотревшую программу «Время» и тихо добавил:

— В папку пойдёшь, все девки будут твоими. Хе-хе.

Отец, когда вмазывал, становился ещё добрее, хотя куда ещё больше.

— Ты про коньки, клюшку и шлем со щитками не пошутил?

— Какие тут могут быть шутки? Я сам хоккей любил. Мы в деревне снег на речке почистим и гоняем плашку деревянную. Мяч улетал всегда в кусты. Речка у нас махонькая. Ну, ты видел. Сейчас шайбу гоняют…

— О, пап! — перебил я его. — И шайбу купим! За неё вечная драчка! А так моя собственная будет.

— Да я тебе десяток выточу. Из чего угодно: из эбонита, пластмассы, резины.

— Во! — показал я палец. — Из резины десять штук! Эскиз я тебе нарисую.

— Эски-и-и-з? — удивился отец. — А ну, ка, нарисуй.

— Да потом, — сморщился я.

Не хотелось мне «перед родителями 'светить» ещё один мой сверх навык, — рисовать, или, вернее, чертить ровные прямые линии.

— Линейку взять? — подумал я. — Хм! Так, эскиз подразумевает изображение предмета «от руки». А! И хрен с ним.

С кем с ним, я сам для себя не уточнил, а взял свой альбом для рисования, в котором уже опасался рисовать, и изобразил идеальную окружность. Перечеркнул окружность тонкой линией, приделал к ней стрелки и написал чертёжным шрифтом номер пять диаметр — 7,62 см. Потом ниже нарисовал прямоугольник и слева вынес размерные линии толщины — 2, 54 см. У прямоугольника скруглил углы. Диметр на стал задавать, чтобы совсем не добить отца, наблюдавшего за моим «художеством» с раскрытым ртом. Затем сделал «выноску» с поля прямоугольника и написал — тем же шрифтом — «ромбовидная насечка» и в овале нарисовал какая она должна быть.

— Но, насечка у тебя на гурте вряд ли получится. На металле получилась бы, если прокатать гуртильной машине, а на резине… Но можно и параллельные насечки сделать.

Отец что-то хотел сказать, но захлебнулся воздухом и закашлялся.

— Ты это чего? — подскочила к нему мать и стала стучать по его спине своим маленьким кулачком.

Отец тыкая в меня пальцем, проговорил:

— Ты, глянь, что он нарисовал. Эскиз, млять!

— Ко-ля! — разделяя слоги, произнесла мама.

— Да, ты посмотри сначала.

Он снова закашлялся.

Мама сняла очки для телевизора, она у меня была близорукой, и уставилась на альбомный лист.

— Это что? — спросила она, но её тонкие, выщипанные рейсфедером брови, уже поползли на лоб.

— Это он, — отец ткнул в меня указательным пальцем, больше похожим на сосиску, — «эскиз» шайбы нарисовал. Эскиз, млять, в двух проекциях, млять.

— Коля, держи себя в руках.

— Да, я держу, млять себя в руках, млять! — отец метнулся на кухню и было слышно, что он заглотил «добавку» прямо из горлышка бутылки, так как послышалось характерное бульканье.

— У нас так даже Моисеев эскиз нарисовать не может, а он, — появившийся в дверях зала отец, ткнул в меня пальцем, — нарисовал. И ты посмотри на линии! Ни одна не пересекла другую. Диметр посмотри! Точка в точку! А насечка! Насечкой он меня вообще убил! Тут углы даже мерить не надо. Все линии одна в одну параллельные. Это — просто пиз…

Мать треснула своей ладошкой отца по руке, задёргала ею, скривилась от боли и у неё из глаз брызнули слёзы.

— Ну, что ты, Любушка, — запричитал отец, забыв про меня.

Я, воспользовавшись моментом, схватив альбом и карандаш, метнулся в «свою» комнату и затих, как мышь под веником.

Однако утром, отец зашёл тихонько на цыпочках ко мне в комнату и, аккуратно вырвав альбомный лист, забрал эскиз на работу.

За коньками мы поехали на следующие отцовские выходные. А целую неделю отец жаловался мне, что «канадов» в городе нет, только обычные «дутыши». На что я только кривился. И вот в четверг отец пришёл домой радостный.

— Привезли коньки. В субботу пойдём забирать.

— Давай, я сам завтра схожу, — предложил я. — Не бойся, я деньги не потеряю.

— Зачем? Я тоже хочу поучаствовать. И там же не только коньки…

— Разберут же до субботы! — возбудился я.

— Не разберут. Мне их отложили. Аж две пары. Я и на себя заказал.

— Как это, заказал? — удивился я.

— Да, у него во всех магазинах города заведующие знакомые, — со значением в голосе сказала мать.

— О, как! — удивился я, но понял, что у них, у заведующих, наверняка есть автомашина, а отец известный специалист по изготовлению дефицитных запчастей: шаровые, линки, рычаги всякие, он делает, как он сам часто хвастается, с завязанными глазами. Причём не просто железо точит, а и пластмассу впрессовывает куда нужно, амортизаторы делает разборные. Ну, короче, — специалист…

— В связях, порочащих его, замечен не был, — вставил отец фразу из кинофильма «Семнадцать мгновений весны».

— Ага…

Мать хмыкнула.

— Ну, Любонька, — просительно поговорил отец.

Мать показала отцу кулак и снова уставилась в телевизор.

Когда я, увидел коробку, я не поверил своему счастью, а когда открыл её и увидел коньки — просто офигел. На коньках выше пятки имелась эмблема «Adidas» и три полоски по бокам. Высокий задник был пристрочен, а «язык» имел войлочную подложку. Сами коньки были чёрными, а шнурки жёлтыми.

— Офигеть! — сказал я и повторил, — Офигеть!

— То, что надо? — спросил отец.

У меня не было слов.

Когда мы с отцом в тот же день спустились с горы и я надел коньки, взял клюшку и прокатился по кругу, стадион в буквальном смысле встал. Во первых я красиво ехал, на полусогнутых, сильно отталкиваясь, и далеко прокатываясь на одной ноге, и от того из под острия коньковых лезвий с характерным звуком выстреливали льдинки. Потом я повернулся спиной и и не снижая скорости и темпа понёсся по кругу, лавируя между катающимися.

Я перебирал ногами легко и менял угля атаки, разворачивался то передом, то задом, резко тормозил и уварачивался от встречных-поперечных. Имелись и такие, нарушающие неписанные правила «правостороннего движения». А я понял, откуда взялось это правило. Из церкви! Это там ходят по кругу. По солнцу, против солнца…

— Интересное наблюдение, — подумал я, ловко перебирая ногами.

Когда я остановился возле отца, тот стоял словно ударенный чем-то тяжёлым по затылку.

— Ты когда так научился кататься? — наконец выдавил он.

— Так… Э-э-э… Я же говорил. Той зимой. Ты тогда мне так коньки наточил, что они сами ездили. А эти, вообще, словно кони! Сами вскачь несутся. Только успевай ногами перебирать. Задники ноги держат. А клюшка очень помогает.

Я вытащил из кармана покупную шайбу с такой же эмблемой, как и на коньках и бросил на лёд. Собравшиеся вокруг нас пацаны с клюшками охнули. Не обращая на них внимание, я осторожно покатился, контролируя её крюком клюшки. Клюшка «Ленинград» made in USSA не имела загнутого крюка и не имела стеклотканевой пробаксиченной обмотки. Хм! Сейчас ни одна советская клюшка не имела загнутого крюка. Американцы и Канадцы уже вовсю пользовались ноу-хау, а наши спортивные деятели запрещали. Я не привык к плоскому «перу», и поэтому вёл шайбу не очень уверенно, но старался на неё не смотреть, ловя её периферийным зрением.

На пятом круге, когда я уже вполне привык к клюшке и смог вести её вперёд спиной, меня окликнули из хоккейной коробки:

— Эй, пацан! Иди к нам!

Я давно на неё искоса поглядывал, но вида не подавал, что желал бы, хе-хе, туда попасть, и, честно говоря, даже на это не рассчитывал. Однако старался изо всех сил.

Выкатившись на лёд хоккейного поля, я отметил неплохое качество льда и обратил внимание на то, что все ребята имели хоккейную форму. На бортиках жёлтой краской на солнце светилась надпись: Золотая Шайба — 70′.

— Ну, да, понятно. Финал будет весной, — подумал я.

— Играешь? — спросил, позвавший меня молодой мужчина, спортивной выправки.

— Играю.

— У кого занимаешься?

— Вы его не знаете.

— В нашей школе учишься? Вроде лицо знакомое.

— Недавно стал учиться.

— Это тот пацан из четвёртого «в», что на турнике десять раз подтягивается. Сын англичанки Любови Петровны.

— Семёнов, что ли? Точно! Ну, давай, Семёнов, показывай, что можешь. Забей ка ему.

Тренер показал на ближайшие к нам ворота

Я сделал несколько скруток корпусом и поднятий рук с клюшкой, распрямляя спину. Прокатился по площадке к воротам и обратно. На вратаре была надета добротная настоящая вратарская экипировка. Вернувшись в центр площадки, я подхватил шайбу и поехал к воротам прямо по центру. Не мудрствуя, я метнул шайбу, выбирая не силу а точность. Мне хотелось послать её выше правого вратарского плеча, над ним она и пролетела. Вратарь выковырял шайбу из ворот и выбросил в поле. Я подобрал её и положил в карман.

— Ну ка дай ка посмотреть, — попросил тренер, протягивая руку.

Я удивился, но шайбу вынул из кармана и протянул ему.

Тренер осмотрел шайбу взвесил на руке.

— Где взял? — спросил он.

— С отцом сегодня в спорттоварах купили.

Тренер вскинул брови в верх так, что они исчезли под шапочкой и хоккейной каской. В каких это спорттоварах.

— А какая разница? — спросил я, улыбаясь.

— Понятно, — хмыкнул мужчина. — По блату, значит? Ии коньки тоже сегодня?

Я молча пожал плечами.

— Хм! Хочешь играть за команду района?

— В Золотой Шайбе?

— Ага.

— Хочу.

— Мы уже раскатались. Сейчас поиграем немножко. В защите ты не устоишь. В нападении сыграешь?

— Попробую, — кивнул я.

Отыграли нормально. Я был вёрткий и неуловимый, как ртуть. Ни одному защитнику поймать меня на силовой приём так и не удалось. Долбаное прямое перо, которое крюком язык назвать не поворачивался, мешало мне сосредоточиться на игре. Шайба в ворота идти не желала, хотя попадал я в створ ворот часто, но опасался бросать сильно, и вратарь успевал.

Играли «по взрослому» в три пятёрки. Тренер давал сыгрываться.

— У тебя всё очень хорошо получается, но чаще отдавай пас, — сказал он мне. — Подошёл к воротам и отдал назад. Не старайся забить. И так вижу, что ты можешь.

— Клюшка новая, — буркнул я.

— Понимаю, — согласился он. — Кто тебе больше всех нравится из наших хоккеистов?

— Харламов, — сказал я и поправился. — Валерий Харламов.

— Понятно. Так и подумал. Повторяешь много его финтов. Своё играй. Тройка: Харламов, Михайлов, Петров хороша в целом. Без Михайлова, который делает всю черновую работу, без центрального нападающего Петрова, связующего, которого боятся все защитники, не было бы игры. А сколько других прекрасных игроков в нашей сборной и в других командах. А Харламов один. И Михайлов один. Повторяй не повторяй чужие финты, вторым Харламовым не станешь. Становись первым Семёновым.

Я только мысленно усмехнулся. Однако совету тренера последовал. Защитники концентрировались на мне, я отдавал точный пас, нападающие забивали. Хорошо поиграли. После тренировки тренер сказал:

— Мне нужно поговорить с твоим отцом. Пусть зайдёт в школу или на каток. Я тут по субботам целый день.

— Вон он стоит, — сказал я, показывая на радостно улыбающегося отца. Он, как начал улыбаться, когда я забил свой первый в этой жизни гол, так и простоял все тридцать минут, пока мы играли.

— Иди, покатайся, пока мы поговорим, — сказал тренер.

Вечером после ужина отец, как всегда устроившись с газетой в зале (во время еды газету он не читал), отец сказал:

— Тренер по хоккею, говорит, что у нашего Пашки хорошие задатки.

Мать, словно ждала этих отцовских слов, так как сразу выпалила:

— У нашего Пашки слишком много задатков, ты не находишь?

Отец невразумительно «крякнул» и нырнул за газету. Воцарилась тишина, если не считать дикторов советского телевидения, рассказывающих, как хорошо в стране прекрасной жить, аргументируя сей посыл плановыми и фактическими показателями надоев и заготовленных зерновых и кормов. Я решил покинуть территорию раздора. Очень не хотелось попасть в жернова семейной ссоры и стать сверхплановым «намолотом».

Не дожидаясь результата переговоров «встречи на высшем уровне», я разделся и завалился в кровать, где вскоре уснул. Не то, чтобы я устал. Это тело, практически не уставало. Пока имелись ресурсы в виде жира и глюкозы, Организм был готов трудиться не покладая рук и ног. И даже потом (или во время работы) и белок, и глюкозу можно было синтезировать. Или путём употребления продуктов, содержащих оные вещества, или… Были, короче у меня всякие разные способы существования.

В конце концов, какая такая работа бесконечно долгая работа мне должна вдруг понадобиться? Дрова колоть? Так не найдётся столько дров в одном месте, чтобы мне устать, хе-хе… Бежать куда-нибудь? Так я лучше перейду в энергетическую форму.

Проснувшись утром, я наскоро сделал «домашку» и засобирался на каток.

— Ты далеко? — спросила мама.

Я показал клюшку и сумку со снаряжением. Мне вчера несколько раз попало шайбой по рукам и ногам, и было не очень приятно. Всё-таки болевые рефлексы в теле присутствовали. Они существуют для того, чтобы не перейти за грань. А то можно руку, например, потерять и, хе-хе, сразу не заметить. Или ногу… Или голову… Так и ходить без них, хе-хе…

— Надо поговорить.

— Я уже одет, мам.

— Спрашивать надо разрешение погулять, а то ишь, какой самостоятельный стал!

Я демонстративно вышел из зала.

— Ты куда? — нервно спросила мама.

— Раздеваться. Вспотею, а на лице простыну.

Я снял свитер и теплые штаны, под которыми была другая «хоккейная» одежда, и снова зашёл в зал.

— Мы с отцом не понимаем, что с тобой вдруг стало твориться. Ты стал совершенно другим. Что с тобой произошло, что ты стал другим? Учишься на отлично, а раньше ведь с трудом, спортом всерьёз занялся, а раньше отец зарядку тебя не мог заставить сделать. Что с тобой случилось?

Я посмотрел на мать и спокойно сказал:

— Тот Пашка умер, мама.