Целитель. Back in USSR

Глава 5

— Как это у-у-умер? — заикаясь, испуганно проговорила женщина.

— А вот так, — сказал я серьёзно. — Не знаю, что со мной произошло, только я уже точно чувствовал себя где-то, м-м-м, на небесах. Даже видел своё тело, лежащее на кровати в больничной палате и тебя рядом.

Я остановился. Мать, испуганно глядя на меня, прикрыла губы ладонями. Отец удивлённо выглядывал из-за газеты. Он много выписывал газет: Труд, Известия, Правда, куча журналов разных. Даже журнал Коммунист. Хотя в партию отец вступать, как я знал, отказался.

— А потом мне вдруг так захотелось назад, что я заплакал и пообещал, что буду учиться и хочу стать взрослым, и стану самым умным и самым сильным. И меня что-то потянуло назад. Прямо за ноги. Чуть не оторвали ноги! И я очнулся. А потом, когда выздоравливал, пообещал, что у меня всё будет по-другому. Да я и чувствовал, что у меня уже всё по-другому. Головы сала чистая и ясная. Вспомнил, что читал, что слышал. Как папа меня в шахматы учил играть… И как мы боролись с ним. Даже приём тот вспомнил. Мельница называется. Всё вспомнил. Вот и всё.

— Фух, как ты меня напугал! — еле ворочая языком, проговорила мать. — Не бросайся такими словами! Умер он! Я тебе дам, умер! Я сейчас само, чуть не умерла. И брось эти сказки про небеса. Это не научно! В человеке так много непознанного, что выдумывать потусторонний мир глупо. У человека столько органов чувств, что он может кожей слышать и представлять, что вокруг него твориться. Как мышь летучая. Она ведь ушами видит. Так и ты представил нас возле твоего, кхм, возле твоей кровати. А твои способности проснулись. У тебя ведь сначала гайморит, а потом менингит был. Вот он от большой температуры и сварился.

Мать что-то говорила, говорила, говорила. Я уже не вникал в её слова. Потом она обняла меня.

— Мы с отцом боимся за тебя. Такие неожиданные проявления способностей у детей случаются. Это я как педагог знаю. Имеются прецеденты. Но они очень часто заканчиваются, э-э-э, тяжёлыми осложнениями. Может нам, действительно, поехать в Москву и встать на учёт в специальную клинику?

— Я давно говорил, что готов. Пусть изучают. Мне не жалко. Только надо год учебный закончить. Хочется четвёртый класс закончить, а не в третьем учиться. Да и хоккей… В хоккей-то мне можно играть?

— Хм! — мать вздохнула. — Что ж с вами делать? Играйте!

Отец разулыбался и снова спрятался за газету, а я поцеловав маму в щёку, пошёл одеваться заново.

Спускаясь с горы, я размышлял о своём дальнейшем житье-бытье в этом мире, моём мире, но и одновременно, не моём. Я думал о том, что мне надоело сдерживаться, таиться. Хотя, раньше к этому меня принуждало опасение, что вот, на меня обратят внимание и посадят меня в клетку, как подопытного зверька. Или заподозрят в шпионаже и посадят в кутузку. Короче, мне не хотелось конфликтовать с обществом.

Сейчас я шёл и думал, что в принципе, мне много и не надо. Ни денег больших, ни положения в обществе. Я столько пережил, и столько умел, что мог выжить где угодно. Даже будучи человеком. А ведь сейчас я и не человек вовсе. Имитация. Но какая имитация⁈ Совершенная имитация! Сейчас мне даже не нужно было себя восстанавливать, заботясь о своём здоровье. Понятно, что я и в тех своих жизнях не болел, но сейчас я даже не старел и вообще не мог ни умереть, ни погибнуть.

— И тогда что? — думал я. — Что я в принципе хочу для себя? Почему для себя? Да потому, что я уже так много раз, напрягаясь и рвя жилы, что-то пытался сделать для общества, что понял: а ведь никто вокруг не надрывается. Все вокруг живут для себя. Даже на комсомольские стройки едут для себя. Для утешения своей гордыни, тщеславия ии желания заработать. А что СССР распадётся, так это всё эволюционные процессы жизни общества. Обществ. Глобального человечества.

Ещё я понял, что живя здесь и сейчас, человек выполняет своё предназначение. Божественное, можно сказать. Особенно, если он делает то, что ему по душе.

— А что мне по душе? — задавал я себе сложный вопрос и тут же отвечал. — Заниматься спортом.

Всё остальное в жизни мне было не особо интересно и занимался я им только с целью зарабатывания денег. Почему? Да потому, что спорт это такой вид человеческой деятельности, который очень зависит от физической кондиции, которая начинает иссякать начиная с тридцати годков. Даже если продолжать себя поддерживать в форме.

Я любил бороться, а ещё больше мне нравилось тренировать других. Я и впервой своей жизни много умел и главное понял в единоборствах, а уж потом, как говорится, пошло-поехало.

В детстве мне нравился хоккей, потому, что я его тоже считал единоборством, так же как и баскетбол. Но и в хоккее, и в баскетболе, и в футболе нужно иметь быстрые ноги, а у меня были быстрые руки. Поэтому у меня хорошо получался и настольный теннис и волейбол. И даже ручной мяч. Но моей любовью на все века стало каратэ.

А ещё мне с детства нравилось петь, потом играть на гитаре, а потом и на других музыкальных инструментах. Я пытался освоить даже волынку, но так и не проникся ею. И вообще дудки мне не нравились.

Ведь я почему сказал про любимое занятие. Ведь когда человек, например, поёт, он в первую очередь сам получает удовольствие. Или когда играет… Акустические вибрации о-го-го, как окрыляют. А отлично сделанная работа для кого-то? Вот, для себя мне стараться не нравилось, а вот для кого-то, — да. Как там в фильме «Мимино»? Мкртчан говорил: «Если тебе будет хорошо, то мне будет так хорошо, что я тебя куда хочешь увезу». Там другие вибрации. И я знал какие. Я видел их, эти вибрации. И раньше видел, и уж тем более, сейчас.

Да-а-а… Сейча-а-а-с…

Сейчас я хотел заниматься тем, от чего получал удовольствие — хоккеем. И я не уповал на то, что я супер игрок. Отнюдь. Я не был суперигроком в хоккей. В своих жизнях мне не представилась возможность поиграть с серьёзными мастерами-звёздами, ни с ними, ни против них, и поэтому у меня был навык середнячка. Да, очень быстрого и неутомимого, но середнячка. Поэтому мне и было интересно. А на счёт выносливости и скорости… ДА я знал ребят, которые не уступали мне сегодняшнему ни в том, ни в другом. Не в таком, конечно, количестве, как у меня, но на игру их вполне хватало.

Даже с ребятами, против которых играл я вчера, мне было играть не просто. И не факт, что я улучшу свою игру. Совсем не факт.

Уже сейчас я немножко удивил нашу Светлану Сергеевну тем, что неплохо пел. У Пашки не было особенного голоса, зато у меня был опыт в тренировке связок. И эти связки мне поддались, не без модификации, конечно, хе-хе. Но мне главное было их настроить на сейчас, чтобы моё пение не резало чужие уши.

В этой школе я решил «распеться». Петь хором я всегда любил больше всего и планировал попасть в его школьный аналог. Детей поющих хорошо, на самом деле, сейчас не так уж и много. Это вам не девяностые и не двухтысячные, с их караоками. Когда в каждом доме был микрофон и куча песен. Сейчас дети пели вместе с радио и под пластинки. Некоторые даже умудрялись разучивать арии, как в фильме «Приходите завтра».

Но профессиональным артистом: музыкантом и певцом, я становиться не хотел. Хотя… Если «раскачать» голос как у Энрико Карузо или Элвиса Пресли… о там же ещё и харизма нужна… А какая харизма у Пашки Семёнова? Ха-ха-ха… А перекраивать себя под эстрадного петуха не хотелось. Так… Публику позабавить… Друзей повеселить… Скрипка меня так «вставляла», что о-го-го! Круче всякого наркотика. Кроме скрипки ещё рояль давал такой эффект. Да-а-а… Но это потом, потом, потом…

Сейчас — хоккей! Не было звезды хоккея Павла Семёнова? Да и похрен! Будет! Парадоксы времени? И похрен на эти парадоксы! Жизнь надо прожить так, чтобы не было потом мучительно больно. А мне, между прочим, не смотря на все мои старания очень часто было именно, что мучительно больно начинать всё сначала.

Интересно, что с наполнением бота не только моей и Пашкиной матрицами, которые слились так, что я уже и не чувствовал себя «собой», но и другими Пашкиными «тонкими телами». Название это условно. Другое не придумать. Это не были, как некоторые понимают, шарообразные прослойки. Нет, это был единый, кхм, энергетический организм, в котором, как и в физическом теле, имелись свои «внутренние органы». И они были взаимосвязаны друг с другом.

Зачем я об этом говорю? А затем, чтобы было понятно, что все «мои» тонкие тела остались у Фёдора Колычева, а сюда перешла только моя матрица. И даже не моя, а первичная матрица «первого», кто встал на круг перерождений. Поэтому Пашка, не то, чтобы надо мной доминировал, а просто у меня не было ничего, кроме Пашкиной психическо-эмоциональной составляющей. А он радовался… Нет! Не так! Поэтому я радовался всему, со мной происходящему, как Пашка: здоровью, умственным способностям, возможностям подниматься на челноке в космос и перемещаться куда угодно. И это было здорово. Это был настоящий детско-пацанский восторг.

Когда-то в детстве я читал книжку «Чёрный свет». В ней мальчик откопал космический корабль пришельцев и на челноке летел над планетой. Как я тогда мечтал найти такой космический корабль или хотя бы прокатиться вместе с этим мальчиком! Но… Не судьба. Кхм! А сейчас у Пашки такая возможность имелась. И не только она одна. То есть, понятно, да? Я просто стал заново радоваться жизни. И радоваться не «по-взрослому», а «по-детски», получая удовольствие от, казалось бы, ерунды.

Даже от возможности нарисовать портрет матери или кого угодно. Раньше я оценивал такое умение снисходительно, так как выполнял сие механически. А сейчас Пашка во мне «тащился» от каждого штриха, от каждой линии. Он воспринимал это умение, именно как дар Божий, как своё собственное. Хм! Не он, а я воспринимал. И это я радовался. Умение радоваться! У меня появилось главное — умение радоваться жизни. И мне это было странным. Вроде бы, я попал в тело робота, но радовался в нём, как человек. А в том теле я чувствовал себя роботом.

— У тебя хорошее настроение, — констатировал тренер.

Я кивнул.

— Как самочувствие?

— Нормально!

— Ничего не болит? Ноги? Тело?

Я покрутил головой.

— Ты, вроде, поймал вчера на себя несколько шайб? Молодец, что не боишься, но действуй осторожно. Сегодня маску пристегни к каске. Ненароком прилетит шайба.

— Не пуганный ещё, — сказал один из мальчишек, подкатившийся к нам с тренером и резко с выбросом снега из-под коньков, остановившийся. — А как он вообще с нами играть будет, ему ведь нет четырнадцати лет?

— Этот вопрос мы с его родителями вчера обговорили. Паша парень крепкий. И по габаритам соответствует. Если пройдет медкомиссию, так, что нас остановит? Это по верхней возрастной планке ограничения есть, а по нижней нет. А ты, Петров, чего вдруг заинтересовался?

Парень смутился.

— Ну… Хорошо пацан играет. Жалко, если его не допустят.

— Допустят-допустят, — заверил тренер.

А я вспомнил, что до семьдесят первого года в «Золотой Шайбе» была всего одна категория — «14–15 лет». Потом добавили «11–12», а с семьдесят пятого — «10–12» и «15–16».

Я, действительно, ростом не выделялся ни «вверх», ни «вниз». Комплекцией? Да я им такую комплекцию сделаю. Они ведь меня ещё голым не видели. А в цирке выступают, я видел, мальчишки моего возраста, но с такими «банками», что «мама дорогая». А я после больницы каждый день «имитировал» зарядку с отцовскими трёхкилограммовыми гантелями. Ну, как «имитировал»? Мне-Пашке нравилось поднимать гантели, отдиматься и приседать. А подтягивался я на дверном кухонном косяке. Там дверной проём между стеной и санузлом был высокий и «дыра» над дверью зашивалась деревянными лагами с оргалитом с кухонной стороны. Поэтому со стороны коридора над дверью имелся удобный для пальцев «порожек». Заодно и пальцы тренировались.

Так подтягивался и Мишка. Причём в первый раз его на «косяк» подсадил отец ещё на «Патриске», а потом не препятствовал «насиловать дверь», как говорила мама, и на Тихой. Именно поэтому у меня в Мишкином теле пальцы были крепкими с детства. Именно поэтому я держал крепко захват за куртку, когда боролся, и лазил по скалам.

Мой захват сорвать никто не мог. Тем более, что я держал руку расслабленной и она болталась, как бульдог, вцепившийся в жертву.

В хоккее тоже важно, как ты держишь клюшку, и мои крепкие пальцы в тех жизнях помогали мне даже на гитаре играть. Я много чего другого любил делать пальцами, например, — лепить. Это не позволило пальцам «засохнуть». Да и массаж, который я очень часто делал отцу, помогал моим рукам.

Кстати и здесь я как-то предложил отцу сделать массаж спины. Отец сильно удивился, к спине подпустил и так расслабился, что уснул. А я потихоньку провёл его телу диагностику и кое-где, кое-что «подкрутил».

Потом отец дня два ходил под впечатлением и всем рассказывал, какой ему сын массаж сделал. А что? Постой-ка целый день за станком в позе «зю». Отец-то был у меня большой. Так мы с ним приладились делать друг другу массажи каждую субботу вечером. Сначала он мне, а потом я ему, и он так и оставался спать до самого утра.

Матери я напросился делать массаж ног. Ей стало тяжело носить дополнительный груз, и она стала жаловаться на боли в пояснице и ногах. До поясницы я мог добраться лишь, оставив мать «стоять», а вот ноги, да. Но и через ноги я ей «вправил» позвоночник и укрепил его мышцы. Вернее, наоборот. Укрепил мышцы, которые и вправили ей позвоночник.

С плодом, что в мамином теле, тоже «познакомился», но вмешиваться в его развитие не стал. Зачем? Девчонка и так развивалась нормально. А отец с матерью ждали второго пацана. Хе-хе…

— У нас в роду девок нет, — сказал, как-то, отец на мой вопрос: «Кого ждём?».

— Лучше бы, если бы родилась девочка, — сказал я тогда.

— Почему? — Спросила с интересом мама.

— Тогда бы нам трёхкомнатную квартиру дали.

Отец с матерью переглянулись.

— Разумно, — сказал отец. — Только, э-э-э, мало трёхкомнатных квартир завод строит. Моисеев вон сколько ждёт. А целый инженер! Говорят, уходить на Изумруд будет.

— И ты уйдёшь, — категорично сказала тогда мать. — Вон, Надежда с первого этажа, говорит, что её Василий тоже уходить собирается.

— Василий? Это, который у нас сварщиком?

— Не знаю, кем он там у вас… Она в Дальрыбвтузе преподаёт. В семи метрах живут с сыном. Шестая квартира.

— Да-а-а… Семь метров, это пи… Э-э-э… Мало очень.

— Когда ребёночек маленький, ещё ничего. Убирать меньше. А когда вымахает, вон как наш, так и не разойдёшься в проходе. По очереди ходить по квартире надо.

— Да, уж… И куда мне идти? — спросил отец.

— Ищи! Уже сейчас ищи!

— А куда Василий намылился? Не сказала?

— Вроде, на ТЭЦ-2. Они дом пятиэтажный на Тихой будут строить, Надежда сказала.

— Да-а-а… У Василия разряд позволяет на ТЭЦ работать. А мне там, что с моим разрядом делать? Болты точить? Фланцы?

— Не поверю, что на таком предприятии, как ТЭЦ, только болты нужны. Там ведь турбины, насосы и чего только нет? За спрос денег не берут. Подойди к Василию, спроси. Или сам иди к ним в кадры. Про расширение в семействе не говори. Просто спроси, не нужны ли им специалисты. Или на Дальзавод сходи. Там, точно, твой разряд пригодится. Василий, кстати, там раньше работал.

— Откуда ты всё знаешь? — насупился отец. — Василий, Василий…

— Надежда всё рассказала. Что-то мы с ней языками зацепились. Она с остановки трамвая шла, а я со школы. Мы у садика передыхали.