Черные перья

11

Миссис Норт уехала в город за покупками. Айрис сидит у окна, откуда тянет речными запахами. Первые цветки дрока подслащают приятный дубовый аромат. Снег растаял, и земля поблескивает от талой воды. Утреннее солнце высвечивает ранние подснежники.

Голубое небо будто смеется над обоями, пыльными половиками, безделушками, тяжелыми столами и каминными полками. Первое дыхание весны овевает Айрис, проникая туда, где сохранились вера в ее обещания и ощущение болотистого грунта под ногами.

Гардбридж давит, издевается над ней, и Айрис вдруг охватывает ненависть ко всему этому, к самой себе. Постучав, заходит Энни, и Айрис чувствует жало обиды за то, что имеет и не ценит невестка.

– Доброе утро, Айрис. – И Энни хмурится. – Что-нибудь случилось?

Айрис проводит рукой по мокрой щеке и с изумлением понимает, что плакала. Она утирает лицо, но не может изобразить на нем радость.

– Где миссис Норт? Вы поссорились?

Айрис качает головой.

– Нет, все в порядке, правда. – Ее взгляд опять притягивают подснежники. – В это время года всегда грустно.

– Разреши побыть с тобой. Мне компания не помешает. У тебя отсюда такой чудесный вид.

– Да, правда, – говорит Айрис.

– Тебе часто бывает грустно?

– Нередко. – И, вздохнув, Айрис отворачивается от дразнящей красоты за окном. – Но весной хуже всего, я еще месяц могу хандрить.

– И как долго это длится?

– После… С тех пор, как умерла мать.

«Все из-за этого, все», – думает Айрис.

– В такую погоду дом кажется мрачнее. – И, помолчав, Энни продолжает: – Давай погуляем. Пойдем. Я тебя понимаю, но мне все же кажется, что сидение взаперти если и не трагедия, то не приносит тебе пользы. Попробуем?

– Нет.

Ответ она дает машинально, поднаторев в нем за долгие годы сопротивления.

– Предсказание вовсе не обязательно должно исполниться. Может, оно уже сбылось, когда-нибудь давно. Или тебя снова предупредили духи?

– Именно.

– Что точно они сказали?

– Про бедствия, которые на меня обрушатся.

– Но боль в животе трудно назвать бедствием.

Айрис всматривается в серьезное лицо Энни. Невестка, конечно, не хочет ее расстроить, и она права: боль была неприятна, но на бедствие не тянет. Айрис раздумывает. Беда и впрямь грянула раньше, в ту ночь, когда умерла мать. Хотя воспоминания редко отпускают ее, сейчас они буквально обжигают, еще больше волнуя и без того растревоженные мысли. Но она помнит недавнее предупреждение.

– Ты же не веришь, что духи способны предсказывать.

Энни смущенно ерзает в кресле.

– Наверно, мне трудно уложить это в голове, а потом, они ведь не со мной говорят. – Она мнется. – Хотя я понимаю, как много они для тебя значат. Конечно, нелегко узнавать о том, чего еще не случилось, особенно если оно может испортить всю жизнь. Возможно, у шара, у духов имеются свои причины не хотеть, чтобы ты выходила из дома. Да и вообще, если бы у тебя была возможность, разве ты не переселилась бы отсюда? Кажется, ты говорила, что шар имеет силу только в Гардбридже?

– Он принадлежит Гардбриджу, его нельзя отсюда переносить.

Слова Энни проникли Айрис в самую глубину души. На долю секунды она представила свою жизнь без шара, коридоры, где не слышно шепота, нет приходящих на ее зов духов. Она смотрит на свои руки, слишком худые, бледные, чтобы удержать такие мощные силы. Духи существуют, только пока она здесь. Стоит ей оставить Гардбридж – сердце у нее при этом замирает, – они не выйдут из того, другого мира.

В детстве она вовсе не думала о такой жизни и пришла бы в ужас, если бы кто-нибудь поведал ей ее судьбу. Духи ничего подобного не предсказывали. Айрис мечтала о собственном доме, семье – о будущем, где шара не будет. Верить ли и дальше так же слепо? «Будь осторожна».

Айрис с изумлением слышит собственные слова, не предполагая, что они жили в ней. Она и представить не могла, что когда-нибудь произнесет их:

– Возьми меня погулять.

– Уверена? – Сама же предложив прогулку, Энни вдруг засомневалась.

Айрис снова отворачивается к окну.

– Я больше не могу. Сегодня совсем не могу.

И, произнеся это, она понимает, что каждый день, проведенный в четырех стенах, проходит зря, переполняя ее ощущением утраты.

– Пошли.

Энни берет ее за руку, вытаскивает из кресла и, не давая возможности передумать, быстро ведет Айрис в гардеробную, чтобы найти подходящие ботинки.

Пока Айрис застегивает на щиколотках пуговицы, волна надежды и храбрости отступает, и ее затопляет страх. «Что я делаю?» Крючок не слушается в дрожащих пальцах. Но Энни сама застегивает ей ботинки и тянет в холл. Теперь Айрис не просто бледна, а белая как стена, и только складка твердой решимости напоминает о кратковременном мужестве.

Энни открывает входную дверь, и на Айрис обрушиваются запахи болот, чириканье птиц в небе. Она задыхается, сама не понимая, от восторга или страха.

Энни подталкивает ее к ступеням. Айрис сильно шатает, она сомневается, что ей удастся спуститься.

– Одна за одной, – говорит Энни, осторожно ведя ее по ступеням. – Мы почти внизу.

И правда внизу, понимает Айрис. Переступив черту, отделяющую дом от сада, она судорожно смеется. Страх парализует и вместе с тем веселит.

Внизу Айрис теряет равновесие, Энни поддерживает ее. И вот она стоит под бесконечной синевой, ее затягивает зев пустоши, наполняя ужасом от того, что она наделала, поскольку, конечно же, это была минутная глупость и кара рано или поздно настигнет. Она начинает задыхаться, сердце стучит до боли в груди. «Я умираю», – думает Айрис и, оттолкнув Энни, чуть не упав при этом, почти ползет обратно по ступеням, мечтая лишь вернуться в надежный дом. Энни не отходит от нее. Наконец громко хлопает дверь и Айрис стоит в холле. Однако даже тут ужас не оставляет ее, и она дышит, широко открыв рот.

Ее обнимают руки Энни, сильные, теплые, она слышит нежные слова, и паника постепенно проходит, уступая место слабости от пережитого. Энни бережно ведет ее наверх, наливает бренди и велит выпить.

– Прости. Я не знала, что на тебя это так подействует, – чуть не плачет она.

Немного успокоившись, Айрис говорит:

– Ты не хотела. Единственное, о чем я прошу, это не рассказывать Эдварду и миссис Норт.

– Конечно, если ты просишь. Ты боишься, что-нибудь случится? Согласно предсказаниям духов?

– Не знаю, хотя далеко я, честно говоря, вообще не уходила, не покидала пределов Гардбриджа. Мне не совсем ясно, идет ли в предсказании речь о доме или территории поместья, но одного раза достаточно. Теперь я точно знаю, что больше и пытаться нечего. – От этих слов у Айрис горчит на языке.

Энни перемешивает угли в камине.

– Попросить чая с печеньем? Можем поиграть в карты или поболтать, пока не приедет миссис Норт.

– Я устала. Спасибо за любезное предложение, но, думаю, мне лучше прилечь, а к обеду вернется Южанка.

Айрис смотрит, как уходит Энни, и содрогается всем телом. Какое безумие на нее нашло? Она медленно встает и задергивает шторы, чтобы не видеть дня. В конце концов, можно не причинять себе лишней боли.

Эдвард в последний раз зовет меня позировать, и это неплохая возможность отвлечься от мыслей об Айрис и ее страданиях, виновницей которых я стала.

Эдвард сегодня рассеян, то и дело что-нибудь роняет, опрокидывает банку с кистями, дважды поправляет положение моей головы с такой силой, что я, вздрогнув, вскрикиваю, а он, похоже, и не замечает.

Меня неотступно преследуют не только слова на окне, но и письмо Эви. Почему она думала, что погибнет? Метания повредившегося рассудка? И я снова вспоминаю намек мистера Форстера на то, что Эви и Джейкоб умерли не от скарлатины. Смотрю на Эдварда, и во мне усиливается холодок подозрения. Нет, нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении. Иначе я точно пропаду. Ведь я не замечала за ним ничего, что могло бы вселять страх в Эви. Если она и боялась, то чего-то другого.

В голове сумятица. Эдвард говорил, у Эви была тайна. А письмо она написала до того, как Эдвард узнал о ней, или после? Мне не хотелось бы так думать, но, может быть, я не разобралась в Эдварде? Познакомившись с ним, я нутром почуяла, что он не из тех, кто решает вопросы грубой силой. Однако жизнь научила меня тому, что подобные наклонности нетрудно скрывать. Никто из знакомых моего отца и не догадывается, что за закрытыми дверями он способен на жестокость.

Я наблюдаю за Эдвардом, как будто по его позе, движениям, по тому, как он смешивает на палитре краски, можно что-нибудь понять. Если бы тиранические наклонности были в его природе, неужели я бы не поняла? А ожерелье? Мой отец пускал в ход кулаки и за менее тяжкие грехи.

Вспоминаю рассказ миссис Норт о первом браке Эдварда, его крушении и задумываюсь, а может, слова Эви – просто фигура речи. Если верить миссис Норт, у Эви пошаливали нервы и она вполне могла в порыве раздражения слишком драматизировать положение дел. Конечно, так оно и было.

По стенам ползет мрак. Наконец Эдвард отступает на шаг от мольберта и разминает спину.

– Смотри, Энни.

У меня затекло все тело, я неуклюже поднимаюсь и подхожу к нему. Холст высотой почти с меня. Я смотрю на себя с удивлением, переходящим в радость. Разумеется, я не такая. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть каждую черточку своего лица, от плавных линий лба и светлых пятнышек на радужке до изгиба губ. Однако самое замечательное – волосы, разметавшиеся вокруг головы подобно черному пламени, а шея и плечи словно фарфоровые – от одного взгляда на них могут появиться синяки.

– Довольна? – К Эдварду вернулось хорошее настроение, и я не могу сдержать улыбки.

Мы идем в жилые комнаты выпить чаю, но в холле он вдруг сворачивает к лестнице.

– Сначала переоденусь, а потом до ужина поработаю в саду. – И он смотрит мимо, как будто, запечатлев мой образ, утратил ко мне всяческий интерес.

Эдвард не пришел и на ужин, и с наступлением ночи я ложусь спать одна.

Когда я просыпаюсь, дом погружен в полуночную дремоту, часы показывают половину двенадцатого, шторы раздвинуты, в окно, выходящее на болота, виден яркий глаз луны. Сна как не бывало.

У меня возникает внезапное желание снова увидеть свой портрет, посмотреть на себя глазами Эдварда. Или мне просто нужно убедиться, что я существую? Поскольку собственная плоть кажется призрачной.

Взяв свечу, я иду по коридорам, прислушиваясь к легкому шарканью тапочек, пристально всматриваясь в лампы, похожие в темноте на маяки.

Стиснув подсвечник, захожу в мастерскую. Пламя заливает кромешная тьма. Я иду к портрету, огонь вдруг вспыхивает сильнее, и я снова впитываю реальность своего лица, удивляясь тому, что имею какую-то форму. Однако, любуясь собой, я также вижу общее с портретами Эви. Рассматриваю глаза, рот, подбородок и понимаю, что сходство не в чертах. Все дело в неуверенности на лице. Я всегда так смотрела на Эдварда или это появилось недавно?

Делаю шаг назад и опускаю взгляд с лица на белые руки, детали платья, туфли с золотыми пряжками. Затем мое внимание привлекает фон – блекло-серая стена, на которую падают тени. Таинственным образом – цветом, мазками – Эдвард организовал плоскость так, будто за мной еще кто-то сидит. Однако стоило мне это заметить, как фон опять опустел.

Я смаргиваю, смотрю опять и вижу: возле меня, без сомнения, ребенок.

Ладони потеют, я отхожу еще на несколько шагов и замечаю что-то на полу. Обрывок наброска? Но почему-то я знаю, что это не так, и, наклонившись, вижу перо, черное, гладкое до самого шелковистого кончика. Я отшатываюсь. Оно ничего не значит, вообще ничего. Тем не менее из головы не выходит Джейкоб, его ранняя смерть. Дрожа всем телом, я поднимаю перо и, снедаемая дурными предчувствиями, бегу обратно.

Вернувшись к себе, я бросаю перо в огонь. В комнате очень холодно, очень тихо. Пламя свечи дрожит, как и все у меня внутри. Я зажигаю еще одну. В груди тесно, легкие сдавило, и теперь я уже явственно слышу в тишине чье-то дыхание.

Я осматриваюсь, не вижу ничего необычного, но затем с ужасом различаю скрип диорамы. Она все крутится, крутится, наконец биение моего сердца попадает ей в такт.