Черные перья

5

Свет просачивается сквозь портьеры. Хотя прошло уже больше года после моего отъезда из родного дома, я невольно жду, что проснусь, а рядом сестры, и с улицы доносится кудахтанье сонных куриц и многоголосый гомон чаек. Вспоминаю диораму и прислушиваюсь – ничего, однако воздух еще пропитан воспоминанием и тревожным сном, который, правда, уже начинает забываться.

Встав, я открываю дверцу шкафа с намерением убрать птиц, но при дневном свете они выглядят не так жутко, и я решаю поговорить с Айрис. И тут понимаю, что завтра у нее сеанс.

Сегодня все запахи в доме более сильные, явные. Я уже привыкла к ним, как и к звукам: шаги на черных лестницах и в коридорах, шипение зажигающихся ламп, запах воска и ваксы.

Около десяти на алее раздается стук колес. Как доложила Бесси, заехал засвидетельствовать свое почтение мистер Форстер, дядя Эдварда.

– Мисс Стоунхаус к нам присоединится?

– Она только что прилегла, мэм.

– Очень жаль, – говорю я и подхожу к зеркалу поправить прическу.

Значит, мне встречать его одной. Эдвард рано утром уехал в город. Он предупредил меня о визите дяди, который, по его словам, везде ищет пищу для сплетен и обрадуется, не застав хозяина дома. Однако, несмотря на такую характеристику, я с нетерпением ожидаю нового знакомства.

Бесси вводит невысокого краснощекого человека с пышной седеющей шевелюрой, выбивающейся из-под тесного бархатного берета. Костюм испачкан пеплом, я улавливаю запах табака и виски.

Смерив меня пронзительным взглядом и на мгновение скривив губы в неприятную улыбку, напрочь лишенную теплоты, гость, усевшись в ближайшее к камину кресло, начинает в мельчайших подробностях рассказывать, как доехал.

Бесси приносит с кухни кофе и угощение, но мистер Форстер уныло смотрит на кофейник и просит кружку портера.

Бесси уходит, и гость снова оборачивается ко мне.

– Ну что ж, – говорит он, достав трубку и шаря по карманам в поисках табака, – Эдвард лишний раз продемонстрировал хороший вкус. И что вы думаете об этой громадине, о доме?

– Производит впечатление. Вы когда-нибудь жили здесь?

– Нет-нет, я – нет. Я брат матери Эдварда. Но пару раз ночевал. И конечно, навещал племянников, как и вашу предшественницу. Вы, наверно, немало думали о первой миссис Стоунхаус, как и о том, что Эдвард так быстро после ее смерти женился на вас. Я говорил ему подождать, а лучше вообще не жениться. Так ему и сказал. Конечно, за брак говорит многое, будет наследник, но я бы ни за что не пошел под венец. Пусть хотя бы пройдет какое-то время, прежде чем впрягаться снова, говорил я ему, но разве он послушает?

Единственное, что приходит мне в голову, прозвучало бы невежливо, и я молчу.

Мистер Форстер слегка усмехается и крошит в пальцах печенье.

– Мы с Эви были добрыми друзьями.

– Вот как.

– Ну да, с ее утонченностью, манерами, а потом за ней дали щедрое приданое. – Он обводит взглядом стены. – Гардбридж содержать нелегко, а художество Эдварда всегда было скорее увлечением, чем профессией, несмотря на его имя. Он как следует разбогател, лишь женившись на ней. – Мистер Форстер ненадолго умолкает и пьет портвейн. – А вы из состоятельной семьи?

Кровь бросается мне в лицо.

– Мы не бедствовали, но я бы не назвала нашу семью богатой.

– Потом, правда… – Он вздыхает. – Ну, словом, потом все было не так хорошо, но, полагаю, Эдвард вам об этом рассказывал.

– Разумеется, – вру я, хотя, судя по всему, гость прекрасно знает, что Эдвард ничего мне не рассказывал.

– Я не согласен с тем, что говорили про бедную Эви.

Бедную Эви? Я пытаюсь скрыть растущий интерес.

– А что о ней говорили?

Мистер Форстер хитро улыбается.

– Понимаете, моя дорогая, Эви было трудно угодить.

– Трудно угодить?

– Так говорили.

– Что же ей не нравилось?

– Правильнее было бы спросить, что ей нравилось. И, знаете, в конце концов она возненавидела Гардбридж. Хотя, может, и его насельников.

Возненавидела Гардбридж?

– Почему? – Мой голос понижается до шепота.

Мистер Форстер потирает руки и осматривается, как будто впервые здесь очутился, потом неопределенно ухмыляется.

– Не знаю. Может быть, дело в том, что эти пустынные болота так далеки от мира. Если бы вы решили бежать, осуществить намерение было бы непросто, правда ведь?

Я молчу.

Гость снова набивает трубку, роняя стружку табака на жилет, и без того перепачканный, видимо, последней трапезой.

– Нервы, вот что я скажу. И почему женщины часто такие нервные? Посмотрите на мужчин. Да, мы были добрыми друзьями, но нервишки она расшатала себе не на шутку.

Мой взгляд обращается на портрет Эви, теперь она кажется мне грустной, несчастной, и я опять думаю о ее браке с Эдвардом.

– В этом отношении она напоминает мою многострадальную племянницу. – Склонив голову набок, гость замолкает. – А может… – Его глаза жадно вспыхивают. – …Может, сам Гардбридж пробуждает в своих женщинах худшее. Знаете, ведь за ним закрепилась не самая лучшая слава.

Он оценивающе смотрит на меня, а я вспоминаю зловещие слова миссис Брич, сказанные мне давным-давно, и с неприязненным чувством зажимаюсь.

Смахнув мусор с жилета, мистер Форстер откидывается в кресле и опять принимается возиться с трубкой.

– Будьте так любезны, налейте мне еще бокальчик. Славная девушка. – Его покрасневшие губы блестят. – Полагаю, вы уже познакомились с Айрис? – И не дожидаясь моего ответа: – По вашему лицу вижу, что да. – Он вздергивает подбородок и издает невеселый хохоток. – И что вы о ней думаете? Я-то помню ее маленькой девочкой, ребенком. Она всегда была со странностями, эта Айрис. Я говорил сестре. Обычно матери не видят в своих детях недостатков. Но… – Мистер Форстер опять становится задумчивым. – …Нельзя утверждать, что сестра страстно любила свою дочь. Светом в окошке для нее был Эдвард, а Айрис никак не могла угодить.

Бедная Айрис, думаю я. Сколько же у нас общего.

– Мне она очень нравится, – отвечаю я.

– Что ж, прекрасно. Однако, по моим впечатлениям, они не особенно ладили с Эви, а в доме, где бывает так мало людей, как здесь, это утомляет. – Гость допивает бокал и бросает мрачный взгляд на кувшин. – Да-а, бедная Айрис. Хотя, по-моему, вполне безобидна. – Однако глаза у него сужаются, и он нервно трет рукав. – А из чего сделана новая миссис Стоунхаус? – Он с сомнением смотрит на меня. – Вы, конечно, привезли в Гардбридж то, в чем он нуждался – новое чадо, к тому же мальчика, наследника. – Мистер Форстер вздыхает. – Бедный Джейкоб. Какое несчастье, что они с матерью умерли так рано. – Он пристально смотрит на меня и некоторое время молчит. – Но, конечно, не для вас, дорогая.

Я вспыхиваю.

– Скарлатина – жестокая болезнь.

– Что, скарлатина?

Его интонация настораживает, а во взгляде появляется внимание, ирония же и сарказм, напротив, исчезают. В памяти всплывает случайно услышанный мной разговор служанок.

– Они же умерли от скарлатины.

Мистер Форстер морщится.

– Когда речь идет о таком уединенном месте, мы можем только верить, что нам говорят правду.

Мне становится тревожно. Потом я вспоминаю слова Эдварда, что визит дяди имеет единственную цель – вызвать у меня смущение и беспокойство, и начинаю злиться.

Словно почувствовав во мне перемену, гость отводит глаза, принимается рыться в карманах, вытаскивает табак, спички, засовывает их обратно и наконец, удостоверившись, что они не выпадут, и позвонив в колокольчик, велит принести пальто.

– Мне пора, дорогая. В Эббидейле меня ждет мистер Оукли, а миссис Оукли, полагаю, готовит отличный ужин. В Гардбридже, конечно, всегда превосходно кормят, несмотря на то что прислугу здесь меняют чаще, чем во всей Англии, но миссис Оукли славится особым шиком. – Он облизывается в предвкушении. – Картошку там жарят кудесники. – Вдруг мистер Форстер кладет свою гладкую руку мне на локоть с почти извиняющимся выражением. – Будьте хорошей девочкой, миссис Стоунхаус. – И, закряхтев от неудобства, встает. – Мне действительно пора. Хоть снег перестал. – В дверях он еще раз оборачивается. – Слышите, миссис Стоунхаус? Будьте хорошей девочкой.

От этих слов я на какое-то время столбенею. Мистер Форстер оказался именно таким, как предупреждал Эдвард: самоуверенный, бестактный, желающий уязвить. Я обдумываю его слова, намек, хоть и косвенный, что о смерти Эви и Джейкоба мне сказали неправду, а также последнее: «Будьте хорошей девочкой». И, несмотря на все фанфаронство и жуликоватость дяди, не могу отделаться от впечатления, что это не совет, не просьба. Предостережение.