Черные перья

22

Просыпаюсь я поздно и с трудом прихожу в себя. Ночные события – реальность или галлюцинация? Но на подушке лежит перо. Я прошу Флору принести чай и, когда она уходит, пробую встать. Волна головокружения заставляет меня снова лечь. Когда дрожь в ногах унимается, я беру свечу и, открыв шкаф, вижу свою ночную рубашку. Это был не сон.

Все утро я слежу за тем, как после прострации от снотворного ко мне возвращается физическое естество. Руки и ноги тяжелые, настроение подавленное, я вся в смятении. Наверно, надо сходить в северное крыло. Мне не терпится узнать, что же там. Но как объясниться с Айрис? Признаться ей, что он приходил?

Почувствовав себя лучше, я повторяю путь, проделанный ночью. Осторожно поднимаюсь по мансардной лестнице. Сердце бешено стучит, и с каждой ступенькой растет страх, что он там и ждет, этот ребенок-призрак, выбравший меня в свидетели. На верху лестницы я останавливаюсь и перевожу дыхание.

В открытую дверь видно мрачное, сырое помещение. О том, чтобы развернуться и уйти, не может быть и речи, и я как можно осторожнее захожу.

Никого нет.

Я осматриваю чердак, малочисленную полуразвалившуюся мебель. На дубовом сундуке выстроились игрушечные солдатики. Миссис Норт говорила, что Джейкоб во время ссор уходил из дома. Значит, он выбрал это место, где мог укрыться от родительских скандалов? С болью в сердце я смотрю в перепачканное окно, куда он, должно быть, тоже часто смотрел.

И тут замечаю аккуратно лежащий на столе вырванный тетрадный лист. По нему бегут строчки, похоже, написанные разным почерком. Ну конечно, лист из тетради Айрис. Так это Джейкоб положил его сюда? Или он хотел сказать мне, что его принесла сама Айрис? Я пробегаю лист глазами, слова в середине страницы написаны крупнее, но почерк неразборчив. Сунув листок в карман, я ухожу и беспрепятственно возвращаюсь к себе.

В своей комнате я опять пытаюсь разобрать написанное и наконец прочитываю:

«Если Эви и Джейкоб не уедут из Гардбриджа, они погибнут. Эдвард непредсказуем».

Значит, их смерть была предрешена. Смысл этой фразы наполняет меня ужасом, напомнив о записке Эви, которую я нашла у нее в столе несколько недель назад: «Если я как можно скорее отсюда не уеду, боюсь, мне конец». Неужели Эдвард? Ведь утратить контроль так легко. Одна жестокость влечет за собой другую, и еще, еще, а потом остается только свалить тело в реку и представить все так, будто Эви сама бросилась в воду. Но если я в это поверю, все кончено. А Джейкоб? Нет, ругаю я себя, убить ребенка, собственного сына – немыслимо. Не хочу верить, что Эдвард способен на такое. Эви сама лишила себя жизни, сама. Кроме того, меня уверяли, что той ночью Эдвард находился в отъезде. Перед глазами всплывает лицо Айрис. А на что способна она? Миссис Норт говорила мне, что Эви хотела прогнать Айрис из ее любимого дома. Айрис не могла этого не знать.

Хорошо бы понять, когда было сделано предсказание. Между записями необязательно существует прямая связь. Возможно, Эдварду нельзя доверять в другом, например в том, как он докопался до тайны Эви. Хотя Эви и Джейкоб действительно погибли здесь, предсказанное сбылось. Айрис прочла то, что сама же написала, а потом, после бегства Эви, духи открыли ей, куда именно. Она рассказала брату, и беглецов насильно вернули. Но ведь таким образом Айрис приблизила их гибель. Неужели она об этом не задумывалась?

Вряд ли она сама вырвала страницу и отнесла ее на чердак. Она бы ее уничтожила. Значит, Джейкоб. Иначе зачем он отвел меня туда? Я должна была узнать, что он умер не так, как мне говорили. Хотел предупредить.

Я смотрю в холодное небо и гадаю, когда приедет Эдвард. Он уже задерживается. Что его держит? Я вспоминаю его рассказ о визите к моим родителям, и представляю, как он опять едет к ним, требует объяснить их прохладное ко мне отношение и понимает, почему я переселилась к нему.

Я сижу за трюмо и причесываюсь. От бессонных ночей и страхов на лице появились морщинки.

Намереваясь остаться у себя, поскольку боюсь увидеть Айрис, я прошу принести мне рукоделие. Я не готова говорить с ней ни о минувшей ночи, ни о своем открытии. Несмотря на все свои усилия, сосредоточиться на шитье не могу, мысли бегут галопом, а иголка замерла.

Раздается неизбежный стук в дверь. Понимая, что это Айрис, я пытаюсь взять себя в руки. Войдя, она первым делом смотрит на свечу.

– Он приходил?

– Я сделала все, как ты сказала, но нет, он не пришел, – лгу я.

Айрис ходит по комнате, водя пальцами по комоду, письменному столу, спинке стула. У стенного шкафа, где была спрятана диорама, задерживается, положив руку на панель, и мне приходит в голову мысль: а вдруг эта штука не имеет к Эви никакого отношения? Вдруг ее сделала и повесила сюда Айрис? Но для чего? Чтобы выбить меня из колеи? Или диорама обладает какой-то сверхъестественной силой, которую она хотела направить против меня? Или мертвые птицы помогли вызвать Джейкоба?

Стараясь не обращать внимания на Айрис, я делаю стежок.

– Он приходил, – говорит она.

Если я подниму голову, она поймет, что я солгала, поэтому я упорно смотрю на пяльцы.

Но когда Айрис придвигает стул и вынимает у меня из рук шитье, мне приходится встретиться с ней глазами. Вблизи меня поражают произошедшие с ней перемены. Она будто стала моим отражением: под глазами залегли тени, вид несчастный, измученный, будто из человека ушла жизнь.

– Как это было?

– Он не приходил, – твержу я.

– А ты все сделала?

– Зажгла свечу, как ты велела. Сама видишь.

– Значит, сегодня опять зажжешь.

Я молчу.

– Хочешь, чтобы я рассказала про тебя Эдварду?

– Но я выполнила твою просьбу, Айрис. Не надо, ради бога, не надо.

Она обхватывает голову руками, ногти ее обкусаны до крови.

– Пожалуйста, Энни, если Джейкоб не хочет приходить ко мне, я перетерплю. Но теперь, когда я знаю, что можно вызвать мать, мне не будет покоя, пока я не поговорю с ней. Если бы ты это поняла, то имела бы снисхождение к моей просьбе.

– Так расскажи. Почему это так важно? Ты хочешь покоя, но меня его лишаешь.

У нее дрожат губы.

– Я не могу.

Я пристально смотрю на нее, радуясь, что она отказывается говорить. Не хочу, чтобы это было произнесено вслух. Пытаюсь представить, что было бы, если бы Эдвард узнал мою тайну, и вспоминаю Эви. Неужели ее тайна страшнее моей?

– Что скрывала Эви?

Айрис вздыхает.

– Ладно. Не вижу смысла молчать. Я прошу тебя не о пустяке, поэтому расскажу. Эви любила другого человека, это началось еще до свадьбы. И к брату она никогда не испытывала любви. Мало того, они встречались на протяжении всего брака с Эдвардом, пока он не узнал. Она лгала от начала до конца.

Я вспоминаю искаженное лицо Эдварда, рассказывающего мне о тайне Эви, и живо представляю, как он уничтожает ее любимый инструмент, наказывая за страшную измену.

Айрис недобро смотрит на меня.

– А теперь подумай о себе, Энни. Что скажет Эдвард, поняв, что его предала еще одна женщина? Что у Джона есть брат? Возможно, мой долг поведать ему об этом. Он должен знать правду о твоем ребенке, он это заслужил. Брат страдает не только от твоего молчания, но и от того, что оно с тобой делает.

– Ты о чем?

– Сразу было понятно, что ты несчастна. Тебя постоянно что-то гложет, ты едва осмеливаешься любить сына и мужа, которых тебе подарила милостивая судьба. Ты думаешь, когда Эдвард узнает твою тайну, брак разрушится, но он уже рушится. Ты идешь по жизни, как призрак, Энни. Настоящий призрак.

От избытка чувств у меня перехватывает горло, я не могу говорить. Слова золовки потрясают меня. В каждом из них правда.

Айрис встает, на лице ее появляется жесткое выражение.

– Ты расскажешь ему? – спрашиваю я. – Расскажешь?

– Приходи на следующий сеанс.

И она захлопывает за собой дверь. Руки у меня дрожат, сердце бешено стучит. Конечно, я выполню просьбу Айрис, но если она все-таки скажет Эдварду? Доверия к ней у меня нет. Я подхожу к окну, в котором скоро засияет полная луна, и при мысли о той роли, которую мне предстоит сыграть, начинаю дрожать.

Почему ночь опять наступила так быстро? Время перестало соблюдать собственные законы и замедляется, ускоряется как хочет. Без толку проведя несколько часов, я возвращаюсь в свою комнату. Кухонные запахи отступают. Флора приготовила ванну. Я смотрю на свою белую кожу с синими прожилками и намыливаю резко выступающие ребра.

На спине мягкие руки Флоры, и я вспоминаю маму. Сколько мне было лет, когда я сидела в корыте у печки, а она, тихонько напевая, нежными пальцами мыла мне голову? Как я могла такое забыть? Когда-то она любила меня. Любила. После купания она завернула меня в полотенце, подняла на руки и, погладив по щеке, расчесала волосы. Помню голубое небо за окном. На ветру кричали чайки. Со стула на кухне на нас смотрела кошка.

– Миссис Стоунхаус? – В голосе Флоры тревога.

Я не сразу поняла, что плачу. Я встаю, с меня капает пена и вода, я хватаю полотенце и бреду к кровати.

– Что я могу для вас сделать? Что-то случилось? Позвать кого-нибудь?

Я с большим трудом могу совладать с голосом.

– Минутку, Флора, пожалуйста. Дай мне минуту.

Она медлит, вытирает руки о фартук, а затем, бросая на меня тревожные взгляды, все-таки выходит. Слезы не желают останавливаться. Я даже не плачу, я рыдаю так, будто у меня разбилось сердце. Страхи, потери погружают меня в настоящее неистовство скорби. Помню, как я впервые взяла тебя на руки, тебя, мой первый, любимый сын. Помню, как тебя забрали, помню руки, толкнувшие меня обратно на кушетку, горький вкус какого-то зелья, погрузившего в беспамятство, голос, звенящий в ушах, мой голос: «Нет, нет, нет».

И Джон – опасность потерять и его. Слезы все текут, боль усиливается, отступает, опять усиливается, пока горло не начинает гореть, а подушка не промокает насквозь. Наконец рыдания стихают. Будто задеревенев, я сажусь и прижимаю платок к глазам.

Ах, все мои ошибки! Ты, чье имя я никогда не произносила вслух, оно живет только в моем сердце.

Я иду к письменному столу и беру перо.

На болотах тявкает лиса, я подхожу к окну: по звездному небу плывет луна. Пустошь погружена во мрак. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Сильно болит голова. Еще никогда мне не было так плохо.