Черные перья

17

Я рада, что вечером Эдвард не пришел. Во мне бурлят самые разнообразные чувства. Очень трудно вместить новые факты и трагедию, подтолкнувшую человека к желанию смерти, хотя я и сама помню время, когда боль от жизни казалась почти непереносимой. Но почему она забрала с собой ребенка? Я вижу перед собой портреты, написанные Эдвардом, и ощущаю тяжелую атмосферу дома. Эви ненавидела занятия Айрис, у нее испортились отношения с Эдвардом. Может, она убила Джейкоба, полагая, что так сможет избавить его от невзгод?

Мне до слез жалко Эви и Джейкоба – никто не заслуживает такой участи. В том числе и Эдвард. Как ему удается с этим жить?

Он, однако, решил сохранить портреты Эви. Зачем? Ведь изображения человека, которого хочется забыть, постоянно напоминают о нем. Или он винит себя, а портреты предупреждают, как ужасно все может кончиться? Или же тут что-то другое?

Рассказывая о тайне Эви, Эдвард был не в силах сдержать гнев. Может, он наказывал ее, как меня отец? Да, он всегда держится вежливо, почтительно, но когда я вспоминаю опасный блеск в его глазах, мне… становится страшно.

В комнате опять холодно, лампы рисуют на потолке призрачные тени. Гардбридж будто хранит произошедшие в его стенах ужасные события и заражает своих обитателей. Я возвращаюсь мыслями к видению мальчика в роще, надписям, ощущению чужого присутствия, шепоту, которого не было. А Эдвард? Почему он начинает пугать меня?

Я дрожу, сердце стучит. Чтобы не закричать, зажимаю рот. Приоткрывается дверца в тот страшный отсек памяти, где хранятся воспоминания о твоем появлении на свет, куда я изо всех сил стараюсь не заглядывать. Но один кошмар тянет за собой другой, и вот уже я иду из города, а он уверенной походкой выходит из леса. Не хочу помнить. Не хочу, но видения прошивают меня, как пули, от которых не увернуться. Я почему-то сразу поняла, что сейчас произойдет, даже прежде чем он коснулся меня, и пронзила пугающая ясность: мне придется через это пройти. Кошмары так отчетливы, память припечатывает плоть наподобие татуировки. А потом я лежала истерзанная, навеки в крови.

Несколько оправившись, я, шатаясь, пошла домой. Я была не в себе, в буквальном смысле – он вытолкнул меня из тела. А позже, намного позже, когда тебя у меня забрали, то немногое, что оставалось, исчезло вместе с тобой.

Следующая неделя пролетает быстрее, февраль остается позади. Луна набирает округлость, скоро мне идти на очередной сеанс Айрис. Наступает день отъезда Лиззи и Альберта. Их явно не печалит мысль о том, что приходится покидать Гардбридж.

Я изо всех сил стараюсь радоваться последнему с ними утру, но постоянно отвлекаюсь. То и дело останавливаюсь у какого-нибудь портрета, пытаясь отгадать, что довело Эви до такого отчаяния, однако воображение отказывает.

Идет дождь. Экипаж нагружают подарками и провизией. Лиззи с Альбертом пьют последнюю чашку шоколада, и миссис Норт с Айрис после пожеланий всего наилучшего берут с детей слово, что они скоро вернутся.

Я так радовалась, когда приехали малыши. Почему же их отъезд не огорчает? Я усаживаю Альберта, и мы ненадолго стискиваем друг друга в объятиях, затем я прижимаю к себе Лиззи. Наконец она раздраженно вырывается и поправляет волосы под шляпкой.

– А ты можешь приехать к нам? И привезти Джона? – спрашивает Альберт.

– Со временем. Надеюсь, вы скажете маме с папой, что отлично провели время с сестрой и у меня все в порядке.

– Скажу, – кивает Лиззи.

– И ты? Тебе ведь было здесь хорошо? – спрашиваю я Альберта, поскольку не уверена в этом.

Альберт смотрит на меня серьезным, задумчивым взглядом, не свойственным пятилетним детям.

– Почему ты не едешь с нами домой?

– Тс-с, – шипит Лиззи.

– Ну что ты такое говоришь! Ты ведь знаешь, мой новый дом теперь тут. Я могу приехать в Хелмсворт только погостить.

Альберт еще раз наклоняется к мне.

– Лиззи не разрешает, но мне хочется знать, кто это.

Лиззи нетерпеливо фыркает:

– Да он все напридумывал.

– Ты о чем, Альберт? Кто – кто?

Кучер торопит ехать, надвигается непогода. Дверцы экипажа захлопываются.

– Кто, Альберт? – не унимаюсь я. – Кого ты имеешь в виду?

Он приоткрывает щелочку.

– Тот, другой мальчик. В доме. Я ничего не напридумывал. Ты что, не видела его, Энни? – Он чуть не плачет, лобик избороздили тревожные морщинки.

Лиззи опускает голову, а мне остается только смотреть, как экипаж, перерезая лучами фонарей струи дождя, катится по аллее и выезжает из поместья.

Я стою неподвижно, пока карета не исчезает из вида, хотя воротник, лицо намокли, хотя скрип далеких колес из-за ливня уже неразличим. В Гардбридж я возвращаюсь не сразу.

Вода хлещет из водосточных труб на видавшую виды террасу. На поверхности пруда скачут капли, и, несмотря на ветер, слышен дикий рев реки.

Глубоко вздохнув, я пытаюсь отогнать ужас – «другой мальчик». Но дверца, которую я всеми силами старалась удержать не просто закрытой, а прочно запертой, со скрипом открывается, и то, что за ней, накатывает на меня, как морской прилив. Вспоминаю слова миссис Брич: «Дурное место». Были и другие предупреждения. Поднимаясь на крыльцо, я словно иду в берлогу к голодному медведю.

Всю оставшуюся часть дня меня мучительно тянет в постель, хочется побыть наедине с собой, но домашние дела требуют внимания. Я отвлекаюсь то на одно, то на другое, наконец после ужина и кофе часы показывают время, когда можно откланяться.

Эдвард поднимает глаза от книги.

– Еще рано.

– Устала, – лгу я.

Он еле заметно пожимает плечами.

– Вижу, ты скучаешь по Альберту и Лиззи. Обязательно пригласи их снова.

Интересно, что они сами на это скажут, думаю я.

Я знаю, что не усну, и когда приходит Флора, прошу у нее настойку от бессонницы. Наконец кладу голову на подушку и проваливаюсь в забытье.

Мне снится сон. Ночь, я босая иду вдоль северного фасада Гардбриджа, на меня светит полная луна. Тонкий слой снега серебрит землю. Я высоко держу шар Айрис, пытаясь уловить в него свет. Стекло отражает усадьбу: она охвачена огнем, дым вьется в небо, оранжевое пламя освещает окна.

Я иду дальше, мимо дома, в сторону леса. Впереди бежит река, поднимающийся от нее туман перемешивается с клубящимися облаками и, двигаясь на меня, по пути собирает энергию. Это духи мертвых.

Идет снег, снежинки превращаются в птиц. Они взмывают в небо и кружат надо мной, роняя перья. Я крепче сжимаю шар и слышу свой голос: «Я скверная, скверная». Подойдя к реке, бросаю шар в воду. Потом поднимаю голову, мне в рот набиваются перья, и я в ужасе просыпаюсь.

Одеяло сползло на пол. Мне холодно. Где-то скрипит диорама, я, стараясь не обращать на нее внимания, нашариваю спички, зажигаю свечу, откидываюсь и всматриваюсь в темный угол. Мысли опять с Эви, я вспоминаю ее малиновку. Интересно, а она тоже вложила в грудку птицы послание?

Я иду к столу, достаю сверток из-под бумаги, разворачиваю ткань и кладу чучело на ладонь – маленькое, почти идеальное, если не считать пустот вместо глаз. Ножницами я взрезаю грудку, перья и пыль сыплются на пол, и – надежда меня не обманула – вижу сложенную бумажку.

Слова пылают у меня перед глазами, вызывая волну тошнотворного ужаса.

Я бросаю чучело и записку на угли, добавив поленьев, чтобы их накрыло огнем, а затем опять ложусь в постель, невидящими глазами глядя в потолок.

«Помогите мне, – написала Эви. – Помогите мне, помогите, помогите».