Черные перья

19

Когда я просыпаюсь, комната окутана тенями. Лампы, которые я не гасила на ночь, прочти догорели. Еще не рассвело, хотя заснула я под утро. Сколько я спала? Полчаса? Меньше? Глаза будто засыпаны песком, во рту кислый привкус, в висках стучит. Болит и кружится голова, страшно хочется пить. Я переливаю в стакан всю воду из кувшина и пью. Перед глазами плывет. Джейкоб, думаю я. Джейкоб, убитый своей матерью, вернулся домой.

Я дрожу от холода под одеялом, оно не может меня согреть. Наконец раздаются звуки далеких шагов, топот, стук. Дом проснулся. Но ночь наступит снова, а я не знаю, как ее пережить.

В воздухе слабый запах гнили. Может, Джейкоб и сейчас здесь, в час предутреннего холода, но в слабом свете его призрачный облик не виден. Может, в эту секунду он тянет руку, чтобы дотронуться до меня. Как здорово было бы уехать из Гардбриджа и освободиться от его призрака. Но куда? И конечно, я не смогу забрать с собой Джона. Первого сына я уже потеряла; если потеряю и второго, мне просто не выжить.

Позавтракав, я иду к Айрис. Разумеется, мое желание рассказать ей о случившемся и утешиться ее объяснениями неосуществимо. Вдруг она поделится с Эдвардом? Если он узнает, что его новую жену, по ее мнению, преследует призрак погибшего сына, это будет слишком жестоко. Он может решить, что я вообще лишилась рассудка. Следовательно, придется сказать, что я больше не хочу ходить на сеансы.

Айрис, ссутулившись, с несчастным видом сидит в своем кресле, но при моем появлении взгляд ее слегка оживляется. Миссис Норт кутается в плед, у нее подавленный вид, а на лице застывшая, неестественная улыбка. В воздухе еще чувствуется ужас минувшей ночи – припадок Айрис, крики, услышанные мной в коридоре.

Я сажусь и жду объяснений – они должны понимать, что я все слышала.

– Как вы себя чувствуете, миссис Стоунхаус? – осторожно спрашивает миссис Норт.

– Хорошо, насколько это возможно, – отвечаю я.

– Ах, Южанка… – Айрис закрывает глаза. – Мне надо лечь, так болит спина. Энни, теперь ты знаешь, что после сеансов я плохая компания.

Миссис Норт встает проводить ее.

Когда за ними закрывается дверь, я тоже встаю и принимаюсь ходить по комнате. На одном столе мое внимание привлекает стопка рисунков. Я начинаю их рассматривать, но взгляд притягивает знакомая шкатулка. Я видела ее в мастерской Айрис, в ней хранятся послания, которые она зашивает в чучела. Шкатулка не заперта, крышка открывается. Я с любопытством вынимаю одну бумажку, разворачиваю ее и читаю: «Прости меня». Беру следующую, еще одну, наконец добираюсь до самого дна. На всех бумажках написано одно и то же. Мне вспоминается рассказ миссис Норт, что Айрис ждет лишь свою мать и обращается только к ней. «Прости меня». Но за что? За раздражительность, жестокость или за что-то пострашнее? Одно количество записок может говорить о тяжком грехе, нуждающемся в прощении. Ведь Марша обвиняла Айрис чуть ли не в убийстве. Я холодею.

К возвращению миссис Норт я спокойно сижу в кресле. Она качает головой.

Я хочу еще раз расспросить ее про болтовню Марши, услышать, что все это глупости, но миссис Норт, всецело преданная Айрис, не скажет мне правды. Однако на языке у меня вертятся и другие вопросы, и, несмотря на настоятельные просьбы Эдварда не обсуждать членов его прежней семьи, я спрашиваю:

– Скажите, каким был Джейкоб?

Во взгляде миссис Норт любопытство, как будто она ожидала услышать от меня что угодно, только не это.

– Джейкоб… Как объяснить… – Ее молчание длится так долго, что я уже собираюсь напомнить ей о себе, но тут она продолжает: – Независимый ребенок, сильный духом. Из-за того, что Эви Стоунхаус не одобряла занятия мисс Стоунхаус, мы редко его видели.

– На портретах Эдварда он выглядит недовольным, даже, мне показалось, сердитым.

– Осмелюсь заметить, в таком несчастном браке, как у его родителей, ребенок вполне может быть недоволен жизнью.

– Эдвард рассказал мне, как умерла Эви… и что она сделала с Джейкобом.

Миссис Норт вспыхивает.

– Я уже гадала, когда вы узнали об этом. Такое не может долго оставаться под спудом. Он сказал вам, что нам было запрещено говорить об этом?

– Да.

– В таком случае рада, что мистер Стоунхаус в конце концов раскрыл тайну. Мне было нелегко утаивать столь важные обстоятельства.

– А вы знаете почему?

– Миссис Стоунхаус, нам в самом деле не рекомендуется вести разговоры об Эви. – И вздохнув, миссис Норт нерешительно смотрит в окно. Затем кладет руки на колени, и взгляд ее становится серьезным. – Я расскажу вам то, что, как мне кажется, могу, но пожалуйста, не говорите мистеру Стоунхаусу.

Я успокаиваю ее.

– Отцы мистера и миссис Стоунхаус дружили, и брак детей считался выгодным для обеих сторон, думаю, с самого начала. Семьи жили далеко друг от друга, и мистер Стоунхаус нечасто видел Эви, но тем не менее влюбился и с нетерпением предвкушал свадьбу. Однако что касается Эви, мне кажется, она, хоть и говорила о любви, вышла замуж за мистера Стоунхауса не по своей воле. Я незнакома с ее родителями. Как и ваши, они сюда не приезжали и, смею предположить, были не особенно близки с дочерью.

Мистер Стоунхаус довольно быстро понял, что Эви его не любит. Вы, конечно, можете себе представить, насколько болезненным стал удар. Когда появился Джейкоб – а родился он, как и в вашем случае, очень скоро, – Эви и к нему не проявляла особого участия. Она регулярно ездила в город и, по-моему, только тогда бывала несколько оживлена. Мне кажется, мистер Стоунхаус… словом, он и в то время еще сильно любил ее, но их брак неминуемо подвергся тяжкому испытанию.

Я с самого начала видела, как старательно Эви пыталась скрыть свою неприязнь к занятиям мисс Стоунхаус и лишь делала вид, что терпит их, поскольку того хотел мистер Стоунхаус. Но со временем она почти перестала ее скрывать. Будучи уверенной в себе женщиной, она всегда высказывалась открыто.

Словом, несколько лет они сохраняли видимость счастливой семейной жизни, хотя миссис Стоунхаус, как я уже говорила, была очень несчастна. С ней было трудно, но в последний год мистер Стоунхаус узнал тайну, о которой вы как-то меня спрашивали. Тайну настолько страшную, что исчезла даже эта видимость. Миссис Стоунхаус все чаще впадала в подавленное состояние, все больше дерзила и под конец была уже сама не своя. Мистер Стоунхаус, казалось, тоже утратил рассудок, его обуревали вспышки гнева. – Тревожная складка на переносице у миссис Норт обозначается явственнее, и я отворачиваюсь, пытаясь скрыть растущее смятение. – Миссис Стоунхаус считала, что в конфликте виновата мисс Стоунхаус, и просила Эдварда переселить ее в город. – Какое-то время миссис Норт молчит. – Я даже не могу осуждать ее. – Она понижает голос. – Понимаете, тайну миссис Стоунхаус выдали духи, а мисс Стоунхаус потом рассказала брату.

Мне становится совсем плохо.

– Так это духи узнали ее тайну?

– Именно.

– А в чем она состояла?

Но миссис Норт качает головой.

– Не могу. Если выяснится, что, несмотря на просьбу мистера Стоунхауса, я все рассказала, хорошего не жди. Пожалуйста, не просите. Вернемся, однако, к истории Эви. Узнав ее тайну, мистер Стоунхаус больше не отпускал жену в город. Ссоры стали еще хуже. Да все стало хуже. А мистер Стоунхаус… Его вспышки бешенства… К тому времени им лучше всего было разъехаться. – Она шумно вздыхает, затем опять понижает голос. – Незадолго до конца миссис Стоунхаус бежала из дома, прихватив Джейкоба. Но прошу вас, держите это при себе.

Я холодею.

– Когда это было?

– За месяц до самоубийства.

– Однако она вернулась?

– Не добровольно, нет. Он ее вернул.

В ее интонации что-то такое, отчего меня переполняет тревога.

– Он?

– Мистер Стоунхаус. И в этом опять поучаствовали духи мисс Стоунхаус. Они сказали ей, куда бежала Эви, а она передала брату. Он тут же выехал и привез их обратно. – Миссис Норт умолкает. Выражение ее лица уже не печально, а сердито.

– А последние недели? – спрашиваю я, вспомнив записку в чучеле малиновки: «Помогите мне».

– То, что ее насильно заставили вернуться, совсем надломило миссис Стоунхаус. Она изменилась до неузнаваемости. Если раньше она была несчастна, то теперь стало очевидно – с ней покончено. Как-то утром мы не нашли их с Джейкобом. Сначала решили, что она опять бежала, но когда уже составили план поиска, их тела обнаружились ниже по течению реки, – они зацепились за корни.

Я смотрю в окно, туда, где воды мчатся по долине. Тревога моя усиливается.

– Она оставила записку?

Миссис Норт смотрит мне прямо в глаза.

– Записки не было.

Я потираю руки, чтобы согреть их.

– Я понимаю вашу реакцию, – говорит миссис Норт. – Ужасная, ужасная история. Конечно, вам нелегко все это слышать, миссис Стоунхаус, особенно после столь волнующей для вас ночи. Вы хорошо себя чувствуете? – Наклонившись, она накрывает мою руку своей. – Надеюсь, вы простите, что я не пришла вам на помощь, но я была нужна мисс Стоунхаус.

– Я не нуждалась в помощи, – лгу я, – в отличие от Айрис.

– Но мы вас слышали.

Я в растерянности смотрю на нее.

– Вы кричали. Вскоре после ухода.

– Но кричала Айрис, не я. Вы ведь помните ее одержимость во время сеанса. И вы с ней были. Я услышала крики, едва уйдя от вас. Это она.

Я не замечаю, как открывается дверь комнаты Айрис. Она стоит на пороге и смотрит на меня пристальным, холодным взглядом:

– Это ты кричала, сестра, не я. Это был твой голос.

Я лежу в кровати, подтянув одеяло к самому подбородку. Оно тяжелое, но мне все равно холодно. Когда я закрываю глаза, в памяти всплывают крики: «Нет, нет, нет!» Так, значит, это я кричала? И вот уже ночь расползается, и я не понимаю, что произошло на самом деле. Мой мир распадается, кирпичик за кирпичиком, и я не знаю, чему или кому верить. Не Эдварду, не Айрис и уж точно не самой себе.

В доме по-прежнему пахнет гнилью, и после обеда я прошу миссис Форд все как следует осмотреть и выявить ее источник, а также напоминаю про слесаря.

– Да, я уже договорилась, мэм. Думаю, он придет через пару дней. – Она смущенно покашливает. – Я взяла на себя смелость осмотреть замок. Он сломан.

– Сломан? Я не заметила.

– Вы и не могли заметить, миссис Стоунхаус. Я посветила лампой с другой стороны. Поломка внутри. Как будто кто-то разворотил его изнутри инструментом.

Я теряю дар речи.

– Вижу, вы встревожены. Уверена, это случилось давно. Но, будучи у вас, я проверила и другую дверь в комнату.

Она не говорит «дверь со стороны комнаты мистера Стоунхауса», и я восхищаюсь ее тактом.

– Так вот, там тоже сломан замок. Если вы посмотрите со стороны вашей гардеробной, то увидите отметины, которые навели меня на мысль, что кто-то пытался вынуть замок целиком.

– Понятно.

И это понимание становится еще одним поводом для тревоги. Хотя я теперь знаю, что комната Эви располагалась по другую сторону от Эдвардовой, тот факт, что можно сломать замок в любой спальне, радости не прибавляет.

Эдвард вернулся, и мы ужинаем вместе. Помня слова миссис Норт о его вспышках гнева, я невольно съеживаюсь. Может, я кое-чего не заметила? И совершила страшную ошибку? Мне хочется потребовать, чтобы он рассказал все, в подробностях. Еда застревает в горле. Глядя на руки Эдварда – вот они орудуют ножом и вилкой, потом одна держит бокал, – я слишком легко могу представить себе, как он замахивается в приступе гнева. Не могу притронуться к мясу и заталкиваю в себя лишь кусок хлеба и выпиваю вина, отчего кружится голова.

Эдвард смотрит на меня недовольным взглядом.

– Ты изменилась, Энни. Ты несчастна.

Голос у него усталый, будто вести такой разговор ему не впервой. Вино он пьет, как воду.

– Порой меня немного пугает Айрис. – Я тщетно пытаюсь говорить непринужденно.

– Тебя встревожило что-то во время сеанса?

– Нет, – лгу я. – Возможно, все дело в моем религиозном воспитании. – И, меняя тему, спрашиваю: – Ты рассказывал ей, как мы познакомились? О том дне в Хелмсворте?

Печально улыбнувшись, Эдвард погружается в воспоминания.

– Отлично помню рыночную площадь, твой коричневый плащ с зеленым воротником и зеленую шляпку. Мне сразу захотелось разузнать о тебе побольше. Ты напомнила мне… – Он качает головой. – Напомнила мне о том, что в жизни возможна радость.

Я тоже помню то утро, ветер, гладивший меня по щекам, и свою уверенность в том, что это судьба.

– А ты рассказывал о той встрече Айрис?

– Разумеется. Поскольку у меня не было жены, она выполняла функции хозяйки Гардбриджа и отчитывалась только мне. Мой брак менял ее положение.

Эдвард допивает бокал и доливает еще вина.

– А подробности ты рассказывал? Помнишь, я говорила тебе потом, что мне в ботинок попал камешек, но не хотелось останавливаться и вынимать его, пока ты смотришь?

Эдвард смеется.

– Нет, не помню. Как это на тебя похоже, Энни. Полагаю, ты предпочтешь терпеть сильную боль, нежели дать о ней знать.

Его догадка пугает, я опускаю взгляд, который мог бы выдать меня, и неопределенно пожимаю плечами, не соглашаясь и не споря.

– Значит, ты не рассказывал Айрис?

– Нет, по-моему, нет. Только сейчас вспомнил сам. А она говорила тебе, что рассказывал?

Я не могу ответить. Айрис это видела – ей показали духи. А следовательно, рано или поздно она узнает и то, что я скрываю.

– Энни? – Эдвард поднимается со стула. – Ты белая как полотно. Может, тебе стоит прилечь?

Протянув руку, он дотрагивается до моего лба, и я вздрагиваю. Поджав губы, он отдергивает руку. Хочет что-то сказать, но разворачивается и выходит из столовой, хлопнув дверью.

До рассвета еще далеко. Что-то выводит меня из глубокого, но беспокойного сна. Я смотрю на столик, где стоит настойка, и размышляю, не выпить ли еще, чтобы ночь поскорее прошла, пока я буду спать. Ветер стих, но запах гнили не просто чувствуется, а стал сильнее. Я сажусь. Раздаются шаги. Я оборачиваюсь на дверь и с ужасом вижу, что она открыта. В коридоре кто-то есть. Задержав дыхание, я жду. Опять шаги. Я прижимаю к груди подушку.

Что-то мелькает в дверном проеме, слишком быстро, я не успеваю рассмотреть. И снова, обратно. Туда – обратно, туда – обратно, шаги по половику все быстрее. Затем они замедляются и на какое-то ужасное мгновение замирают. Становится холодно и мертвенно тихо. Время сворачивается в тугой клубок. Сверкающие на смутно различимом лице глаза смотрят в мои, впиваясь в самую душу.

В воздухе скверна. У меня внутри все переворачивается. Джейкоб.

Потом он исчезает.