Черные перья

4

Первые недели проходят быстро, и вот Гардбридж уже знаком мне, как любой дом, в котором живешь. Я вхожу в новую роль и привыкаю к связанной с ней рутине. Январь переходит в февраль, но зима по-прежнему крепко держит в своих объятиях поместье и пустошь.

Как-то утром после завтрака открывается дверь гостиной. Я ожидаю увидеть служанку, но появляется Эдвард – в свободной льняной рубахе и перепачканном красками жилете со множеством карманов для инструментов.

– Пойдем, Энни, – говорит он.

В коридоре я беру его за руку.

– Ты хочешь меня писать? – Я едва сдерживаю улыбку. – И где ты повесишь портрет?

– Там, где он лучше всего будет смотреться.

Он идет широким, решительным шагом, мне приходится почти бежать за ним.

– Может, я переоденусь?

– Не сегодня. Потом я выберу платье.

В мастерской страшно холодно.

Эдвард указывает на шезлонг, обтянутый полинялым желтым бархатом. Значит, он решил посадить меня туда же, где столько раз писал Эви и Джейкоба. Узнаю мягкую спинку, а позади два окна, сквозь которые падают солнечные лучи, высвечивая кресло словно прожектором.

Движения Эдварда изящны и экономны; я впервые вижу перед собой не мужа, а художника. Он как будто стал выше, движется увереннее, ловчее. Эдвард надевает фартук, резко затягивает узел, проверяет кисти, и, хотя я модель, он как будто про меня забыл.

Время от времени служанки приходят подложить дрова в камин. Часы идут, небо становится белым, затем цвета спелого зерна, а Эдвард – все радостнее, даже напевает себе что-то под нос. Иногда я, задремав, закрываю глаза, или в животе урчит от голода, но я не хочу мешать мастеру.

Выхватывая мгновения прошлого, сознание ни на чем не может остановиться: вот у Лиззи сгорело печенье, скормленное потом свинье, вот Эллен с непроницаемым лицом мнет руками юбку, а отец уже занес руку для удара. И более радостные: хохот в кровати после глупой, но смешной истории Эллен, и скоро от нашего безудержного веселья поскрипывают доски. Я расчесываю пахнущие мышами мальчишеские волосы, или Альберт, которому постоянно нужно касаться меня, цепляется за юбку.

Когда-то я воображала, что выйду замуж и поселюсь неподалеку от дома. Пройдя совсем немного, можно будет постучать в облупленную дверь, и малышня бросится мне в объятия. Я буду помогать матери на кухне и видеть, как растут дети. Насколько все изменилось после твоего появления на свет и вообще всего случившегося.

Я переношусь мыслями к тебе – неминуемо, – в тот день моей пятнадцатой осени, когда мне на руки положили сверток и я увидела носик кнопкой и широкий лобик.

Хватит, думаю я. Сердце больно стучит.

– Не шевелись, Энни. Ты хорошо себя чувствуешь? Я почти закончил.

А я даже не поняла, что двигалась.

Скоро Эдвард заявляет, что на сегодня достаточно. Я распрямляю затекшее тело и иду к мольберту.

– Пока нет, Энни. Только когда будет готово. И только если мне понравится.

Твердость его тона не оставляет пространства для споров.

Ко мне пристал запах льняного масла и скипидара. Отправляясь спать, я прохожу мимо портрета Эви и останавливаюсь посмотреть. В коридоре появляются две горничные, до меня доносится шепот.

– Правда, что ли?

– Ну конечно. Если бы только это.

Я укрываюсь в нише и не могу разобрать дальнейшее. Потом:

– Бедная миссис Стоунхаус. Думаю, ей ничего не сказали.

– Тс-с, не дай бог услышит миссис Форд. Вот тебе достанется.

За окном льет, Айрис и миссис Норт сидят у камина в гостиной. Поленья потрескивают в такт дождю. Айрис явно знобит.

– Мисс Стоунхаус сегодня плохо спала, – говорит миссис Норт.

– Крысы, – уточняет Айрис. – Ты слышишь их по ночам, Энни? Гардбридж для них раздолье. Я уже говорила миссис Форд, необходимо принять более решительные меры и избавиться наконец от тварей.

– От крыс не избавиться, особенно здесь, где всегда что-нибудь найдется, – замечает миссис Норт.

Айрис пытается подавить усталый зевок.

– Может, тебе лечь, Айрис, наверстать недосып? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Не могу больше. От долгого лежания начинает болеть голова, а в спальне сегодня холодно как никогда. Где Джон?

– С Агнес.

– Может, принесешь его? Я бы хотела его увидеть.

В ее глазах любопытство. Наверно, она гадает, почему я не проявляю к ребенку особого интереса.

– Он, скорее всего, спит.

Я представляю, как малыш, подтянув колени, свернулся калачиком под одеялом, или лежа на спине раскинул руки, раскрыл ладони и ждет, что мир вложит ему в них свои дары. Как бы я хотела, чтобы так было всегда.

Айрис печально вздыхает и идет к окну, за которым дождь превратился в налипающий на стекло мокрый снег. Даже как следует одевшись, трудно не замечать холод. Помолчав, Айрис спрашивает:

– Эдвард рассказывал тебе о гардбриджском стеклянном шаре?

– А что это? – спрашиваю я.

Айрис сияет.

– Похоже, он действительно мало что обо мне рассказывал. Я использую его во время сеансов. Первые мисс Стоунхаус, три сестры, сделали его, чтобы после смерти их души могли встретиться и вернуться сюда.

В мысли о том, что мертвые могут возвращаться при помощи каких-то материальных приспособлений, сквозит такая наивность и самообман, что мне опять становится жалко Айрис.

– Как это возможно?

– Точно не знаю. Вроде бы шар создает канал, по которому души могут перемещаться из одного мира в другой, но благодаря ему духи способны со мной общаться не только во время сеансов. Возможно, не будь шара, я вообще не могла бы похвастаться никакими способностями.

– Значит, на сеансах ты призываешь тех сестер?

– Не специально, но я хочу верить, что благодаря шару они приходят и беседуют, как встарь. Духи, несомненно, являются, хотя я не всегда знаю чьи.

– А помимо сеансов ты как-то используешь шар?

– К нему можно прикасаться только во время сеансов. Он сделан именно для таких ночей, и говорят, если брать его в другое время, сила уменьшится.

– И он всегда был здесь?

– Шар принадлежит Гардбриджу. Переместить его – значит лишить силы.

Я вспоминаю Эви и Джейкоба.

– А духи умерших недавно приходят чаще остальных?

Айрис пристально на меня смотрит.

– Может быть.

– И как они являются? В виде призраков?

– О нет, они не настолько материальны. Это трудно объяснить, но я их чувствую. – Айрис кладет руку на сердце.

– Что они говорят?

– Многое, о прошлом, о том, что имеет отношение к настоящему. Иногда мне кажется, они приходят оплакать свою смерть или даже жизнь.

– Эви и Джейкоб умерли так рано, нельзя не сожалеть.

Айрис улыбается, но улыбка не достигает глаз.

– Да, увы.

Миссис Норт с интересом наблюдает за нами, в руках у нее, вопреки обыкновению, никакой работы.

– Почему бы тебе не показать шар миссис Стоунхаус? – спрашивает она.

Айрис поворачивается ко мне, глаза ее сверкают.

– Хочешь посмотреть?

Мне очень хочется увидеть то, во что так верит Айрис, и я говорю:

– Конечно.

Айрис с неожиданной энергией берет меня за руку и тащит за собой. Паломничество к таинственному предмету из мира Айрис отдает игрой. Мы идем в холл, потом по коридору, каким-то проходам. В первую неделю я было заглянула в эту часть дома, но меня отпугнула запущенность. Здесь оказалось еще холоднее: от стен, поскольку за этим никто не следит, отошли панели, коврики превратились в линялые тряпки, а потолки и углы затянуло паутиной, как будто они надели вдовий траур.

– Шар хранится в голубой комнате. Как видишь, порядок здесь никто не поддерживает.

В проемах, где когда-то были двери, видны пустые гулкие комнаты, окна забрызганы грязью. Ветер разметал по кафелю и нанес в углы опавшие листья. Я смотрю на все мельком, но, заметив музыкальный кабинет, тащу Айрис назад.

– Пианино не должно стоять в таких условиях. Неужели никто не ухаживает за инструментами? – Я в ужасе от такого небрежения.

– Я не играю. Мать постоянно болела и не могла меня учить, а учителя не было.

Пианино покрыто пылью.

– Я всегда надеялась, что смогу еще играть. Может, здесь получится.

– Пойдем отсюда, – говорит Айрис. – Так холодно.

– Кажется, это прекрасный инструмент. Надо попросить Эдварда пригласить настройщика и подтопить комнату. По-моему, им можно пользоваться.

Я поднимаю крышку, но Айрис берет меня за руку и с силой тянет дальше.

– Он не будет в восторге. Знаешь, пианино принадлежало Эви, и мне кажется, не такое уж оно и хорошее, к тому же слишком расстроено. Вряд ли его можно быстро привести в порядок.

Я вдруг вижу Эви за пианино, ее пальцы бегают по клавишам, а Эдвард с наслаждением слушает.

– Ты права, – вздыхаю я, – я не могу спросить, принадлежало ли оно ей.

– Пойдем к шару, – завершает Айрис разговор о пианино. – Для меня приход сюда всегда настоящее приключение.

Наконец мы подходим к нужной двери, и Айрис вводит меня в комнату. Темные серо-голубые обои отсырели и отслаиваются от стен. Все окна смотрят на заднюю часть дома и речку с лесом.

– Вид отсюда один из лучших, – говорит Айрис.

– Твоя гостиная прямо сверху, тебе видно то же самое.

– Иногда, сидя у себя, сквозь деревянные балки я будто чувствую, что внизу меня ждет шар.

Мы проходим в центр комнаты, где на тумбе стоит серебряная филигранная шкатулка. Айрис снимает ключ с закрепленной на поясе цепочки и, вставив его в замок, открывает крышку, под которой оказывается стеклянный шар, слабо поблескивающий в бледном свете.

Я смотрю на него и странным образом начинаю ощущать необычность атмосферы – в комнате какая-то особая энергетика. Я осматриваюсь, словно пытаясь понять, откуда такое ощущение, но с обстановкой оно не связано, тут что-то еще. Понять это непросто, сам шар как будто излучает сверхъестественную силу. Надеюсь, скоро выяснится, так ли это.

Вдруг я невольно подскакиваю – с дерева за окном снимаются два ворона и с карканьем подлетают прямо к карнизу.

Айрис смеется.

– Красивый, – признаю я, возвращаясь к шару.

Даже при тусклом свете видна слабая радуга.

Айрис почтительно кивает. Я смотрю на ее тонкий профиль, четкие линии лица и замечаю некоторую перемену. Улыбаясь, она излучает уверенность, какой я в ней еще не видела.

– Айрис, хоть ты и боишься выходить из дома, тебе не хочется иногда оказаться вдали от Гардбриджа? Ты так молода. Жизнь может дать тебе семью, а я вижу, как много значат для тебя дети.

Она не вздрагивает, должно быть, давно научилась обороняться от подобных вопросов.

– Этого не будет.

Я намеревалась продолжить разговор, но ответ Айрис прозвучал финальным аккордом. Она закрывает шкатулку и запирает замок. Мы идем обратно, собирая юбками пыль. Перед уходом я оборачиваюсь: в комнате необычная тишина, а за окном ворон, уставившийся на меня черным глазом.

Вернувшись в относительное тепло гостиной и увидев миссис Норт, уютно постукивающую спицами, я испытываю облегчение. Айрис садится и уносится мыслями в даль.

– Шар прекрасен, не правда ли? – спрашивает миссис Норт.

Я соглашаюсь, хотя меня не покидает ощущение, будто я прикоснулась к чему-то неземному. Я беру нитку и, прежде чем вдеть ее в стеклянную бусину, намазываю кончик воском.

– Слышала, Эдвард начал тебя писать, – говорит Айрис.

– Да, мне пришлось сидеть неподвижно много-много часов. – Я смотрю на портрет Эви, висящий над камином. – Это намного труднее, чем я думала. – Я вспоминаю другие портреты в доме, и мне приходит на ум, что модели, наверно, позировали Эдварду без особого удовольствия. – А как высиживала Эви? И Джейкоб? Ведь Эдвард писал его, когда он был совсем маленький.

– Не помню, чтобы Эви жаловалась, – говорит Айрис.

– А Джейкоб?

Повисает долгое молчание.

– Наверно, всем детям трудно сидеть тихо долгое время. Они не созданы быть терпеливыми.

Значит, Джейкоб не хотел позировать. Выходит, Эдвард изобразил именно недовольство сына тем, что его заставили принять определенную позу и запретили ее менять. Интересно, как бы реагировал Джон на такие запреты.

Миссис Норт меняет тему.

– Что он на вас надел?

– На мне был голубой шелк из Лондона, но Эдвард обещал потом придумать что-нибудь другое.

– По-моему, голубой тебе идет, – говорит Айрис.

Миссис Норт энергично кивает.

– И подходит к вашим изумрудам.

Айрис встает и дотрагивается до цепочки у меня на шее, с которой на золотых колечках свисают камни.

Мы встречаемся взглядами, и при прикосновении новообретенной сестры я на долю секунды чувствую порыв урагана.

Ночь. Эдвард ушел, но заснуть я не могу.

Издалека доносится слабый, но непрекращающийся скрип. Это не шум ветра, звук вряд ли природный, скорее механический. Я зажигаю свечу и обхожу комнату, пытаясь обнаружить его источник, наконец останавливаюсь у панели возле окна.

Мне становится не по себе, звук рождает незнакомые чувства, как будто Гардбридж напитан таинственными энергиями. Я прикладываю ухо к обшивке. Скрипит где-то совсем рядом.

Выйдя в коридор, захожу в соседнюю комнату, где мебель затянута чехлами – чья-то бывшая спальня. Потревожив мышей под обивкой дивана, я вынуждена ждать, пока шуршание в гнезде прекратится.

Здесь не скрипит.

Вернувшись к себе, я опять иду к окну и на сей раз обнаруживаю скрытую в обшивке задвижку, почти незаметную. Отодвинув ее, я открываю дверцу стенного шкафа. Наверху закреплена диорама из чучелок, прикрепленных к обручу, похожая на ту, что я видела у Айрис. От притока воздуха она начинает вращаться быстрее и гудеть.

Я подношу свечу, и ее пламя высвечивает птичьи глаза. Хотя это не глаза; вместо стеклянных бусин, которые я ожидала увидеть, в глазницы вставлены ракушки с проткнутыми дырочками, отчего птицы кажутся слепыми и зрячими одновременно. Зрелище жуткое. Я быстро закрываю дверцу и, прислонившись к ней спиной, стою, пока не унимается сердцебиение. Этот кошмар не может здесь оставаться, утром я первым делом сниму диораму и найду ей новое пристанище.

Я опять ложусь в постель и пытаюсь все забыть, однако закрученные спиралью глаза словно смотрят на меня даже сквозь деревянную обшивку. Я пытаюсь отключиться, но мое открытие будто придало чучелам сил – скрип становится громче, диорама, похоже, крутится вихрем.

Наконец я засыпаю, и мне снится Гардбридж. Тени от моей свечи льнут к стенам, принимая неестественные очертания. Я что-то потеряла, что-то ценное, но бестолково петляю по коридорам, хотя желание найти утраченное все сильнее. Хожу из комнаты в комнату, чувство утраты настойчиво подгоняет меня. Я в отчаянии мечусь по коридорам, внезапно дом погружается в темноту, затем в этой тьме рождается свет, и я понимаю, что должна идти на него. И иду – по непонятным проходам, коридорам, из комнаты в комнату, наконец оказываюсь в главном холле и смотрю на второй этаж.

Высоко поднятая свеча освещает изогнутые перила и потрескавшиеся стены. Я поднимаю взгляд на лестничную площадку, где в темноте съежилась маленькая фигурка, и шепчу:

– Я вижу тебя. Теперь я тебя вижу.