Черные перья

27

Я останавливаюсь протереть глаза от дождя, но он льет и льет, я не могу ничего разглядеть даже в нескольких футах. Чулки и ботинки промокли насквозь, стало еще холоднее; только Джон, прижавшись ко мне, все так же мирно спит. Влага просочилась через ворот плаща, одежда липнет к коже, тепло вытекает. Когда я думаю об Эдварде, на меня накатывает страх. Ветер все время меняет направление, и я начинаю сомневаться в том, что он может служить компасом. Скоро я совсем замерзну, устану и не смогу идти; у меня уже болят ноги, я не чувствую земли. Джон становится все тяжелее, а расползающийся грунт все опаснее. С одной стороны, я понимаю теперь, как глупа моя затея, а с другой, выбора-то не было.

Неожиданно дорога идет в гору, и настроение у меня тоже поднимается. Вот холм, о котором говорила миссис Норт, а даже если это не тот холм, с него, когда утихнет гроза, я смогу осмотреть окрестность. Я представляю, как чьи-то руки помогают нам переступить порог, за которым тепло и надежно.

Я дохожу до вершины. Наконец-то появятся огни фермы. Опустив фонарь, я с воодушевлением озираюсь, но вокруг сплошная чернота – ни фермы, ни дороги, ни Гардбриджа. И тут происходит чудо – молния, разорвавшая небо, на мгновение ярко освещает пустошь. За эти секунды я пытаюсь найти силуэт дома или амбара и, похолодев, понимаю: сколько хватает глаз, кроме зарослей дрока и вереска, тут нет ничего. Совсем ничего. Я жду следующей молнии, смотрю в другую сторону, но с медленно нарастающим ужасом осознаю, что, куда бы я ни посмотрела, увижу одно и то же. Сколько я уже иду? Два часа? Три? И сколько еще тащиться до того, как утро осветит дорогу? А идти все труднее, и, возможно, даже когда рассветет, моему взору предстанут лишь непроходимые болота.

Джон начинает хныкать, фонарь догорает, уже почти догорел. У меня так онемели пальцы, что я еле удерживаю его. Я ставлю фонарь на землю, совсем ненадолго, и с силой тру ладони. Я вся дрожу от холода, зубы стучат. После следующей вспышки молнии я спускаюсь с холма, но земля скользкая, идти опасно. Я сажусь и, перебирая ногами, наконец сползаю к подножию. Сердце бешено колотится, не только от физических усилий, но и от растущего предчувствия, что я не просто заблудилась, но вообще не найду ферму. И что тогда будет? Не хочу думать об этом, не сейчас.

Вспыхивает очередная молния, высветившая что-то невдалеке – покореженное ветром дерево, оно мне знакомо. Я помню эту трещину в стволе до самых мертвых корней. Мы уже шли мимо него. Когда? Пару часов назад, не меньше. Я утираю лицо и пытаюсь пошевелить окоченевшими пальцами. Усталость такая, что я мечтаю только сесть и закрыть глаза, всего на несколько минут, тогда ко мне вернутся силы идти дальше.

Я укрываюсь под скалистым выступом и говорю себе, что прежде чем продолжать путь, надо дать мышцам передохнуть. Отставленный фонарь последний раз вспыхивает и гаснет. От холода или страха у меня текут слезы, а гроза рвет мир вокруг меня в клочья, как будто это ее единственная цель.

28

Айрис стоит у окна. Теперь ей ясно, Южанка хотела убрать Энни из Гардбриджа, хотя почему – по-прежнему непонятно. Однако дело не только в цели, но и в методах ее достижения. Южанка. Подруга и защитница, наперсница, компаньонка. И предательница, использовавшая в качестве оружия ее же тетрадь. Айрис не может устоять под тяжестью нахлынувших чувств, которым нет выхода, поскольку в этот момент истины она понимает, что любит няню так же сильно, как и мать, которая ее отвергла.

Она закрывает глаза. Потом. С Южанкой она разберется позже. Сейчас важнее Энни. Айрис запирает улику в секретер, оправляет платье, приглаживает волосы и, собравшись с духом, возвращается в гостиную.

Миссис Норт смотрит на нее с улыбкой, и Айрис вздрагивает.

– Вот и ты, дорогая. На кухне меня ждало настоящее приключение. Я чувствовала себя маленькой мышкой, наскребающей крохи по сусекам. – Она аккуратно отрезает кусок ветчины. – Садись.

Но Айрис идет к выходу.

– Куда ты?

– Хочется сладкого, я за шоколадом.

Миссис Норт пытается встать.

– Давай я принесу.

– Нет, сиди. Мне надо подвигаться после долгого сна.

Миссис Норт не возражает. Устроившись поудобнее в кресле, она поправляет шаль, отпивает глоток чая и откусывает хлеб.

– Поторопись, а то чай остынет.

У дверей Айрис еще раз оборачивается и выходит. Лампы потушены. У круглого окна в памяти всплывают обрывки сна: грозовая ночь, бешеный речной поток, вспышка молнии, и кто-то бежит к мосту, в воздухе отчаяние и страх. Глубоко вздохнув, Айрис думает: «Энни». Это Энни, она в беде – странная, застегнутая на все пуговицы Энни, которая пришла к ней как друг и которую она предала. Нужно все исправить.

Какой-то рок давит на дом, сама его тишина зовет на борьбу. Айрис быстро идет к комнате Энни и громко стучит.

Тишина.

«Беги, Энни, беги».

Гремит гром. Когда Айрис распахивает дверь, в окне видна молния. Комната не столько пуста, сколько брошена.

Едва справляясь с волнением, Айрис обходит дом, ищет везде, где может находиться невестка. Детскую оставляет напоследок, потому что… потому что как быть, если Энни нет и там, или, хуже того, Джона тоже? Что тогда делать? Айрис представляет болота, на нее накатывает волна головокружительного страха, и она ненадолго прислоняется к стене. Собрав остатки мужества, она стучит в дверь детской и заходит. Агнес развалилась в кресле, глаза закрыты, голова откинута назад, колени раздвинуты. Она поворачивает голову и издает негромкий храп. Кроватка пуста. Еще один порыв ветра с дождем, еще одна молния в черном небе.

Энни бежала, и не одна, а с Джоном. Айрис даже не сомневается в этом. Господи, в такую ночь! Что ее заставило? Разговор с миссис Норт или письмо, которое Айрис отправила Эдварду? Можно только догадываться, каково было у Энни на душе, когда она уходила от миссис Норт. Если Южанка способна на подобное предательство, чем еще она могла подвести Энни к такому решению?

Однако Айрис терзают не только мысли о миссис Норт, но и чувство собственной вины. Ведь она сама мучила Энни, заставляя ее бояться Эдварда. Бедная Энни, с ее-то опытом, научившим видеть в мужчинах угрозу. Мне следовало вдохнуть в нее силы, а не пользоваться ее страхами, думает Айрис. Если бы только можно было все вернуть! Однако не секрет, почему она написала брату. Глубоко внутри нее, даже глубже желания примириться с матерью, таятся зависть и тревога. Тревога – оттого, что Энни, как и Эви, может стать врагом, а зависть, потому что Энни не ценит того, что имеет: мужа, дом и, самое главное, ребенка.

Какую ошибку она совершила! Ей нужно было не доказывать, что Эдвард опасен, а рассказать о нем то, что она знает, так, как может только сестра. Объяснить Энни, что он старательно прячет свое подлинное «я», от нежности сердится, от любви грустит, от скорби молчит. Бедный Эдвард. Бедная Энни. Они даже не понимают, насколько подходят друг другу.

А теперь Энни во власти разбушевавшейся стихии. Когда она ушла? Айрис возвращается в ее комнату, где давно потух камин, и подходит к окну. За ним мир, такой знакомый и страшный, пугающий до обморока, даже когда улыбается летней зеленой улыбкой. Но сейчас он не улыбается, а неистовствует.

Айрис с трудом сглатывает. Духи говорили, если она выйдет из дома, наступит конец, но разве он уже не наступил? Мать умерла, Южанка оказалась предательницей. Перед сознанием проносится непрожитая жизнь: небывшие друзья, приемы, балы, прикосновения мужчины – не отца и не брата. Слишком больно, чтобы думать об этом. И что ей остается, кроме Южанки, кроме Энни и Джона? Только брат и сестра, запертые в несчастном, одиноком доме. Другой жизни у нее нет, вот она правда, и годы впереди видятся ступенями сужающейся винтовой лестницы – бесконечная череда потерь.

Ветер задувает сквозь ветхие окна. Айрис думает об Энни, кожа да кости, одна, на болоте, с ребенком на руках.

Трясясь от страха при мысли о задуманном, она идет в гардеробную за пальто и ботинками. Интересно, Южанка волнуется, что ее так долго нет? Или уже спускается, догадавшись, что Айрис ушла под надуманным предлогом? Не важно. Потом, повторяет она про себя. Потом. Если вообще вернусь.

Когда она пытается зажечь фонарь, руки дрожат. Она подносит одну спичку, другую, но фитиль все время гаснет. Наконец загорается. Зубы стучат, хотя Айрис еще не успела замерзнуть. Нет, она не станет думать о том, что делает, и опускает ручку двери, впустив слепящий дождь и резкий холод. Перед ней распахивается пустой, наполненный жизнью мир, бывший предметом всех ее кошмаров.

Посмотрев в безлунное небо, она судорожно дышит, поднимает фонарь и сходит с крыльца.