Черные перья

9

Айрис в последний раз смотрит на шар и, стараясь не коснуться стеклянной поверхности, заворачивает его в льняную ткань, чтобы вернуть в голубую комнату. Она плохо помнит минувшую ночь, а миссис Норт рассказала немного.

Гостиная пуста. Энни и миссис Норт ушли. Вязанье компаньонки, все менее ровное, аккуратно лежит на столе, и Айрис ощущает острую нежность и жалость, представив себе боль, которую испытывает Южанка. Подушки хранят вмятины тел, антимакассары сползли со спинок кресел.

Солнечные лучи падают на выцветшие половики. Издалека доносится шум ветра и пение птиц. Айрис приподнимает белую скатерть, покрывающую стол, за которым проходил сеанс, и проводит пальцем там, где сидела Энни. Внезапно приходит отчетливое воспоминание: окаменевшая, бледная Энни, руки лежат на столе, а в глазах ужас.

На лестнице Айрис сворачивает к Энни и стучит. Тишина, однако Айрис уже чувствует, что там никого нет. Она открывает дверь, заходит. Все прибрано, на столе раскрытая книга и стакан. Пыль протерта, пахнет мылом и дымом.

Айрис ходит по комнате, но, не найдя ответов на свои вопросы, выходит и спускается по лестнице. Все начинается по пути к голубой комнате: шар вдруг становится горячим, а воздух дрожит. В ушах у Айрис звенит, и она понимает, что шар не желает возвращаться в шкатулку.

В голубой комнате ледяной холод. Айрис неуверенно поворачивает ключ, открывает крышку шкатулки и осторожно кладет шар в обтянутое бархатом углубление, при этом ее не оставляет ощущение, будто что-то произошло.

Айрис хочет закрыть крышку, и тут, чего не бывало никогда, протягивает руку и прикасается пальцем к стеклу. Дверь захлопывается с такой силой, что дребезжат карнизы. Оконные стекла темнеют, и за спиной кто-то, странно пришепетывая, говорит:

– Будь осторожна, Айрис.

10

Небо обложено тучами, но я тем не менее оставляю гнетуще мрачный дом с намерением найти облегчение среди погнутых ветром деревьев. Потеплело, подлесок и кусты блестят от растаявшего снега, в воздухе пахнет влажным папоротником. Наползающий с холмов туман окутывает пустошь серой пеленой.

Проходя мимо северного крыла, я понимаю: его перестали использовать не из-за самого пожара и вызванных им повреждений, а именно из-за того, что здесь погибла мать Айрис и Эдварда.

Начинается дождь, я разворачиваюсь и быстро иду обратно.

Дойдя до центральной части дома, я поднимаю голову, поскольку мое внимание опять привлекло окно Эви – там кто-то есть. Но кто, если дверь, как правило, заперта? Или горничные все еще убирают комнату?

В холле я снимаю ботинки и бегу по лестнице в надежде застать пришельца, однако дверь не открывается. Я еще раз дергаю ручку – тщетно – и вспоминаю, что в комнату можно попасть и через спальню Эдварда. Пройдя из своей комнаты через гардеробную Эдварда в его спальню, я подхожу к двери в комнату Эви. Она открыта.

Осторожно вхожу. Никого. Шторы плотно задернуты. Я раздвигаю их, и комнату заливает свет. Столы, комоды покрыты слоем пыли. Значит, сюда приходили явно не убираться. Эдвард еще не вернулся, это не он. Айрис? Но ей сегодня неможется.

Я осматриваю комнату в надежде найти хотя бы намек на характер Эви, ее сущность, но не вижу ничего. А чего я ждала, беспорядка? Что в порыве ярости она разбросала все по полу? Нет, вещи спокойно лежат на своих местах. Я выдвигаю ящики трюмо – позвякивают заколки для волос, помады, лосьоны, какие-то флакончики.

Эдвард любил ее. Я не люблю Эдварда, но чувства мои сложны. Я сажусь на стул перед зеркалом, где наверняка часто сидела Эви. В отражении вижу супружескую кровать, где они спали, где она родила Джейкоба и где… умерла от скарлатины? Я благодарна Эдварду за то, что он к моему приезду приобрел новую мебель. Это он распорядился запереть комнату. Чтобы отгородиться от печали и грустных воспоминаний об их браке?

В углу стоит письменный стол, на нем чернильница, коробочка со смолкой, писчие перья. Я с любопытством открываю ящик: стопка бумаги, конверты. Интересно, кому она писала, были ли у нее родственники, друзья?

Упавший на бумагу свет высвечивает на верхнем листе оттиск и крохотные чернильные точки, просочившиеся с предыдущего. Я подношу лист к окну, пытаясь разобрать вдавленные фрагменты слов. Ведь, возможно, это последнее письмо Эви.

Вспомнив хитрость, которой обучилась в детстве, я провожу пальцем по внутренней стенке камина и размазываю сажу по бумаге. Меня, однако, отвлекает стук копыт и скрип колес. Я встаю посмотреть, кто приехал. Дверца экипажа уже открыта, и Эдвард смотрит вверх. Почему он так рано вернулся? Он видел меня в окне Эви? Я в ужасе – не дай бог он узнает о моей дерзости. Отпрянув от окна и засунув лист бумаги в карман, я бегу к себе.

Перед зеркалом поправляю волосы и похлопываю щеки, чтобы они порозовели.

Миссис Форд и незнакомая мне горничная уже в холле. Я выхожу на улицу поздороваться с Эдвардом. Ничто на его лице не выдает, что он видел меня в комнате Эви, и в порыве непослушания я думаю: «А если даже видел, ну и что? Просто зашла посмотреть». Разве не так поступила бы любая женщина на моем месте? Но едва я решила, что беспокоиться не о чем, и прежде чем он успевает опустить глаза, я ловлю его прищуренный взгляд, и сердце начинает стучать как барабан.

Мы поднимаемся на крыльцо, за спиной в сгущающихся сумерках лошадь бьет копытом. В гостиной Эдвард, отказавшись от кофе и ужина, просит лишь вина, шумно вздыхает и откидывается на спинку дивана, ненадолго закрыв от усталости глаза.

– Почему ты так рано вернулся?

– Заказчик заболел. Так что придется съездить еще. – Он нетерпеливо стаскивает перчатки и протягивает руки к огню. – А ты огорчена моим приездом?

– Нет, – говорю я. – Нет.

Он улыбается. Возможно, я неверно истолковала его секундную прохладность.

– У тебя изможденный вид. Не выспался?

Что бы я ни делала, ни говорила, мне так хочется привнести в наши отношения тепло, которого, в общем-то, нет.

– Ты, наверно, думаешь, в более-менее приличном доме можно хорошо поесть.

– Обычно можно.

Еще раз вздохнув, он протягивает ноги к каминной решетке и достает из кармана сигару.

– Хозяйка говорила без умолку, а голос у нее громкий, резкий. Что заставляет людей столько болтать? И почему болтунам так часто нечего сказать? У меня до сих пор в ушах звенит. А у тебя какие новости? Были ли визитеры, письма? Или нас покинула какая-нибудь горничная?

Не представляю, кого, по его мнению, я могла принимать.

– Нет, никаких визитеров. Появилась новая горничная, я сейчас видела ее в холле. Миссис Форд пришлось кое-кого заменить, но стоит ли об этом говорить. Самая волнующая новость про кошку. Она принесла в дом крысу, та устроила погром в судомойне, потом Бесси, единственная, кто их не боится, ее поймала и размозжила голову о заднюю стену.

Эдвард улыбается:

– Я скучал по тебе.

Сейчас выражение его лица наводит на мысль, что это правда, и мгновение мы смотрим друг другу в глаза, как будто видим что-то новое, а может, измеряем глубину наших иллюзий, не знаю.

– Как прошел сеанс у Айрис? – Теперь Эдвард пристально смотрит на меня.

Чтобы скрыть волнение, я смеюсь.

– Нервно. Должна признать, она, пожалуй, действительно медиум. Возможно, я слишком легкомысленно согласилась присутствовать.

– Надеюсь, она тебя не убедила? Одного медиума на семью вполне достаточно.

– Нет, не убедила.

– Рад слышать. Айрис мне сестра, но матери моего сына не стоило бы разделять ее увлечения.

– Тебе не о чем тревожиться. – Однако прежней убежденности в моем голосе нет.

– У тебя не самый уверенный вид. Ты не хотела туда идти?

– Было интересно посмотреть, но вряд ли пойду еще.

– Спасибо, что сходила. Ты знаешь, я волнуюсь за Айрис, и именно поэтому так хотел, чтобы ты присутствовала на ее сеансе.

– Могу доложить, не произошло ничего, что могло бы вызвать твое беспокойство.

– Рад слышать. Хочу надеяться, так и останется. Я уже говорил, по-моему, сеансы и есть причина ее тревожного поведения, поэтому я был бы тебе признателен, если бы ты все-таки пошла еще и дала мне знать, если заметишь что-нибудь опасное. Я ведь немногого прошу, правда?

Ну как тут отказаться? Однако меня поражает неприязненное чувство, оттого что я дала себе слово больше не ходить на сеансы.

– Ожерелье, как вижу, еще не нашли.

Я качаю головой.

– Прости, пожалуйста, Эдвард.

Он стискивает зубы. Я откидываюсь на спинку стула, как будто Эдвард может выбросить руку и ударить меня.

– Такое очень нервирует прислугу. Нужно сообщить в полицию. Не то что они собьются с ног, но, по крайней мере, если оно где-то всплывет, то может вернуться ко мне.

Вечереет незаметно, и, к моему удивлению, горничные уже зажигают лампы. В холоде, наступившем после ушедшего с неба теплого солнца, все готовится к ночи – пустошь, Гардбридж. Для меня день выдался не самый удачный. Я не могу избавиться от мыслей про черное перо, про рассказ миссис Норт.

«Я здесь», – кто-то написал на стекле. Я здесь.

Ветер носится по болотам, набрасывается на дом. Молчаливый Эдвард рассеянно, без интереса перелистывает страницы «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». Я с облегчением поднимаюсь в спальню, забираюсь под одеяло и слушаю буйство природы.

Приходит Эдвард, но, даже когда его губы касаются моих, я понимаю, что мыслями он далеко, и после его ухода сама не своя. Меня начинает клонить в сон, как вдруг я вспоминаю о листе бумаги из письменного стола Эви.

Я сажусь, зажигаю свечу и, достав лист из ящика, осторожно разворачиваю его. Читать трудно, сажа неравномерно покрыла продавленные места, но почерк беглый, четкий, и я старательно всматриваюсь в буквы, по необходимости добавляя недостающие.

Когда до меня доходит смысл написанного, я жалею, что дала волю своему любопытству. Господи, лучше бы я этого не делала. Я комкаю лист и бросаю его на угли, как будто огонь в состоянии стереть память о словах Эви.

«Если я как можно скорее отсюда не уеду, боюсь, мне конец».