Черные перья

20

Наутро бледное небо и чириканье воробьев. Еще холодно, но весна уже меняет природу. Запахи мяса, хлеба, кофе придают уверенности. Я хочу вычеркнуть прошлую ночь, стереть то, что видела в дверном проеме, но, увы, сомнений быть не может. Теперь я знаю: Джейкоб вернулся. Как мне справиться с этим? Как дальше вести жизнь матери, жены, хозяйки дома и постоянно скрывать растущий ужас?

Я знаю, что виновата сама. Дотронулась до шара и вызвала Джейкоба. А вдруг он заглянет в детскую и увидит в своей кровати моего сына, своего отца с другим ребенком на руках? Привидения могут, наверно, смотреть, касаться, что-то чувствовать, но не причинять же вред? И почему именно Джейкоб – из всех, кто здесь жил? Почему не Эви? Я думаю о трагедии мальчика, жизнь которого завершилась в семь лет по вине матери. Пожалуй, из всех печальных историй, произошедших в стенах Гардбриджа, это самая душераздирающая.

Собираясь выйти из комнаты, я останавливаюсь перед дверью. На ковре что-то лежит – очередное черное перо, малозаметное на завитках узора. Откуда оно взялось, гадать нечего: слова миссис Норт оказались чистой правдой. С каждым часом страх становится все ощутимее.

У Айрис меня ждет приятный сюрприз: она одна. Я сажусь, осознавая некоторую перемену в наших отношениях – необязательная дружба осталась позади. Как я могу быть спокойна, зная, что Айрис в любой момент способна узнать то, что я скрываю? Не тайна для меня и ее подозрения. Неужели она думает, я упрекаю ее в криках, нарушивших тишину в ночь сеанса? Холодность золовки это подтверждает. Я перевожу взгляд на ее руки и вспоминаю рассказ о кровоподтеках на шее Аннабел Стоунхаус.

– Где миссис Норт?

– У нее разболелись суставы. Все из-за дождя. Она прилегла.

Голос у Айрис безжизненный.

Мы обмениваемся общими фразами, а я неотступно думаю о Джейкобе.

– Скажи, духи, которые к тебе приходят, похожи на привидения?

Она распрямляется.

– Нет. По крайней мере, не в том традиционном виде, в каком мы представляем себе привидения. Я их не вижу, только чувствую.

– Так всегда было?

– Всегда, а с тех пор как я использую шар, они стали оставлять через меня послания.

– Значит, привидений в Гардбридже никогда не было?

– О, Энни, лишь те, которых легковерные горничные воображают себе зимней ночью в скрипучем доме. Нет-нет, никаких привидений.

– Но что такое привидение, если не дух того, кто с тобой говорит?

– Призрак не то же самое, что привидение. Призрак – это дух, не знающий покоя, он всегда в смятении или приходит с важным посланием. Я думаю, призраки сталкивались при жизни с несправедливостью, несчастьями, жестокостью, а может, ушли отсюда, что-то не договорив.

– То есть призраки несчастны и приходят, когда им нужно что-то сообщить?

– Возможно. Или их тянут сюда собственные горести, как будто они наконец могут обрести покой там, где страдали.

«Смотри на меня».

– Или они приходят, чтобы их признали?

– Может, и так. Чтобы увидели. Узнали об их жизни и несчастьях.

Айрис задумывается.

– А они могут напакостить? – спрашиваю я.

– Ты слышала что-нибудь про полтергейст?

– Это когда двигаются предметы?

– Да. Шумные призраки. Они могут вышвырнуть человека из кровати, бросаться вещами.

– И их можно увидеть? Как призраков?

– Не слышала, чтобы кто-то их видел. Вот последствия их активности – неоднократно.

– А обычные призраки, стало быть, не пакостят?

– О, я этого не говорила.

И зачем я только спросила.

– А плохие, зловредные духи? Тебе не страшно, что, когда ты берешь шар, могут прийти они?

– Такого еще не случалось. Я верю в шар.

«А я нет», – вздрогнув, думаю я. И столкнулась с таким, что мне хватило. Продолжать разговор значило бы выдать себя.

– К чему эти расспросы про призраков, Энни?

Айрис смотрит на меня, и ее мутный взгляд словно прозревает, что творится у меня в черепной коробке.

– Просто интересно, – отвечаю я.

Однако подозрение уже возникло.

Айрис стремительным движением хватает меня за руку. Я пытаюсь вырваться, но она не выпускает, прижимает свою горячую ладонь к моей холодной. Между нами будто пробегает электрический разряд. Я дергаю руку, но мы как бы приклеились друг к другу, у меня нет сил высвободиться.

Айрис поднимает на меня глаза. В них изумление и что-то еще хуже – страх.

– Джейкоб? – шепчет она. – Джейкоб?

Я молчу.

– Я слышу твои мысли. Джейкоб… приходил к тебе?

Айрис отдергивает руку и вытирает ее о платье, словно я заразная.

Лицо меня выдает.

До нее доходит.

– Это когда ты кричала, уйдя от нас. Тогда ты его и увидела. – На ее лице появляется что-то похоже на зависть.

– Ты должна мне помочь, Айрис. Это нестерпимо. Я просто не могу.

Айрис прищуривается.

– Он не сделает ничего плохого. Тебе надо открыться другому миру, параллельному нашему. Ты всего лишь боишься неведомого. Я пыталась помочь, но ты отказываешься верить. Он выбрал тебя. Я бы с радостью поменялась с тобой местами. – Вдруг она хмурится и с сомнением спрашивает: – Он говорит с тобой?

– Нет. А разве призраки могут говорить?

– Могут.

И что бы он сказал, если бы решил заговорить? Наверняка какую-нибудь гадость.

– Он меня ненавидит, – бурчу я.

– Да что ты, Энни! Как он может тебя ненавидеть? За что?

– За то, что я здесь, а его убили. Это все еще его дом, я чувствую. От него исходит зло.

– Нет! Я не верю. – На какое-то время Айрис умолкает. – У него какая-то цель. Но почему он приходит к тебе, Энни, почему к тебе?

– Я и пытаюсь объяснить. Я не хочу с ним говорить, не хочу его больше видеть. Пожалуйста, забери его, пусть он приходит к тебе. Пусть оставит меня в покое. Я не знаю, как с этим справиться.

– Я не могу тебе помочь, но мне необходимо знать. Расскажи мне, что ты видела, в подробностях.

Я начинаю рассказывать, хотя мне крайне неприятен алчный блеск в глазах Айрис.

– Только ни в коем случае не говори Эдварду, – прошу я. – Ты можешь себе представить, как он отреагирует? Вообще никому, даже миссис Норт.

– Эдварду не скажу, но насчет миссис Норт можешь не беспокоиться. Она не выдаст.

– Знаю, Айрис. А на тебя я могу положиться? Ты сдержишь слово?

Она приглаживает волосы. Такая доверительность ей явно по душе.

– Ты ничего не сказала Эдварду о моих… моих припадках, я знаю от Южанки. Спасибо. Я сохраню твою тайну.

Вдруг взгляд ее стекленеет, руки безвольно повисают, и вот она опять в том же полубессознательном состоянии, как и во время сеанса. Мне хочется закрыть уши. Я не хочу ее слышать, но Айрис говорит:

– Все плохо. Все не так.

Флора приносит еще лампы, и комната освещается полностью. Если я всю ночь буду читать, то выдержу, хотя мысль о ближайших часах гулко стучит внутри. Когда Флора уходит, я капаю в ложку настойку.

Время идет, очертания предметов расплываются. Тело обмякает, словно наполняясь воздухом, а вскоре и разум воспаряет над заботами и тревогами. Все становится неважным. Я больше ничего не знаю.

Что-то меня будит. Я в ужасе смотрю на дверь, но она, слава богу, закрыта. Чей-то плач. Голос не Айрис, ребенка. Джон. Он скоро перестанет. Агнес его успокоит, думаю я, но плач продолжается. Я сажусь и, спустив ноги, тянусь за халатом. Мысли шевелятся с трудом, наполовину утопая во сне. Джон. Мне надо к нему.

Я нашариваю ногами тапочки, осторожно приоткрываю дверь и прислушиваюсь. Тишина, затем опять плач. Высоко подняв лампу, чтобы она осветила как можно больше пространства, я быстро иду к черной лестнице.

Пол скрипит под ногами, лунный свет из потолочного окна заливает лестничную площадку. Стоит мертвая тишина, трудно вообще представить себе какие-то звуки. У детской я прижимаюсь ухом к замочной скважине, надеясь услышать Агнес. Ничего.

Приоткрыв дверь, я заглядываю в комнату. Пламя свечи отражается на прутьях кроватки. Джон ворочается и, вытянув пухлую ручку, устраивается поудобнее. Я закрываю дверь. Он вообще не плакал. Мне все почудилось.

Я возвращаюсь в свою комнату, где опять стоит сильное зловоние. И снова этот плач, громкий, назойливый, как жужжание голодного комара. Я беру лампу и открываю шкаф.

Как будто материализовав мои мысли и страхи, вернулась диорама. Она крутится, распространяя гнилостный запах. Лампа высвечивает слепые белые глаза птиц, блестящие перья и кожу. Положение птиц неестественное, перья плавно падают на пол. Меня тошнит.

Зажав нос, я придвигаю стул, чтобы отцепить диораму, но вонь такая, что приходится отступиться. Кто мог знать, куда я спрятала диораму, и вернуть ее на место? И я представляю, как маленькие белые руки Джейкоба тянутся к крюку.

Я захлопываю дверцу, открываю окно, затем мажу ноздри одеколоном и ложусь в постель. Вспоминаю плач и понимаю, что плакал ребенок постарше, не Джон. Меня трясет от холода. И тут плач раздается снова. Я затыкаю уши, но плач погибшего ребенка, ставшего призраком, уже внутри.

Опять беру пузырек со снотворным и накапываю в ложку побольше. «Помоги мне». Откинувшись на подушку, я прошу Вселенную положить конец моим мучениям, но глубоко внутри вспенивается терзающая боль: жалость к ребенку, который даже после смерти страдает и плачет так, что сердце может не выдержать.