Черные перья

8

Я просыпаюсь с ощущением бесплотности, как будто стала не толще листа бумаги и меня может унести легчайшее дуновение воздуха. Подхожу к зеркалу – лицо в пятнах. События минувшей ночи кажутся далекими – сеанс, визит миссис Норт, ее рассказ про перья, даже надпись на окне. Как можно было так распуститься? Однако что-то, чему я не могу дать названия, появилось в атмосфере дома. Голова у меня ватная, словно я слишком много выпила накануне.

Флора приносит чай. После ее ухода я иду к окну, все стекла заиндевели. Я возвращаюсь в постель и пью чай. При воспоминании о прикосновении к стеклянному шару покалывает в ладонях. Головокружение, слабость заставляют меня ненадолго опять лечь. Что-то похожее на сон отодвигает прошедшую ночь в область смутных воспоминаний.

В конце коридора раздаются, становятся громче шаги Флоры. Я пытаюсь сесть, но мне не удается. Я опять думаю, опьянела ли я от того напитка с бренди, что объяснило бы не только полет моей фантазии, но и последовавший за ним беспробудный сон.

Опять шаги в коридоре. Снова Флора? Шаги затихают. Я зову ее. Ответа нет. Через несколько секунд шаги удаляются и воцаряется тишина, нарушаемая только шумом дождя, который эхом отдается наверху.

За завтраком Флора сообщает мне, что Айрис слишком слаба и не может спуститься, и я опять иду к ней по коридорам. Дойдя до круглого окна и вспомнив предыдущую ночь, замедляю шаги и вдруг замечаю портрет Джейкоба, который не видела раньше, поскольку обычно смотрю здесь в другую сторону, в окно. Он необычен тем, что Джейкоб изображен без матери, сидит прямо на табурете, сложив нежные руки на коленях, в одной – костяной слоник.

Я внимательно всматриваюсь в лицо, в голове стучат слова миссис Норт о черном пере. Почти на всех портретах у Джейкоба нетерпеливый или мрачный вид, но тут иначе, и я вздрагиваю, как будто меня ущипнули. Отец изобразил семилетнего сына с откровенно злобным взглядом. И вспомнив слова на стекле, я досадую, что меня так легко вывести из себя.

Джейкоб в самом деле был таким, когда писался портрет, или это интерпретация Эдварда? Но в доме нет ни одного изображения радостного или беспечного Джейкоба. Даже если мальчишке становилось скучно или он уставал сидеть, Эдвард, несомненно, мог воспроизвести улыбку по памяти. Зачем так невыгодно изображать сына?

С пустующей лестницы дует затхлым холодом, и я вдруг чувствую, что не одна. Перевожу дыхание.

– Кто здесь?

В ответ только легкое колебание воздуха. Я иду к лестнице и смотрю в полумрак, на истертые каменные ступени, которые внизу сворачивают и исчезают из виду. Больше я ничего не вижу, но мне почему-то хочется скорее дойти до Айрис.

Они с миссис Норт на своих обычных местах. Айрис ссутулилась, под глазами темные круги, колени покрыты пледом. Она сейчас кажется старше миссис Норт, у которой довольно тревожный вид. Вспоминая «Ты!», брошенное мне Айрис, я смотрю на нее уже несколько иначе.

Подняв голову, Айрис устремляет взгляд в голубое небо, и я смягчаюсь. Понятно, не имея ни друзей, ни общества, она тратит уйму сил на свои фантазии. Я подхожу и целую ее в прохладную щеку.

Стол, на котором лежал шар, теперь придвинут к окну, на нем ваза с цветами. И диорама исчезла. Слава богу, Айрис никогда не узнает, что я дотрагивалась до шара.

– Как ты?

Золовка кажется мне тоньше обычного, перчатки сморщились на пальцах, а щеки ввалились. Трудно представить, что это хрупкое создание всего несколько часов назад излучало такую энергию.

– Сеансы всегда изматывают мисс Стоунхаус, – говорит миссис Норт.

– Ты хорошо помнишь сеанс? – спрашиваю я.

Хотя на самом деле мне интересно только, помнит ли Айрис свое «Ты!» и что оно должно было означать. Она качает головой.

– Нет, наутро я почти ничего не помню.

Можно ли забыть все меньше чем за двенадцать часов?

– Тебе всегда плохо после сеансов?

– Да. Правда, Южанка? – В голосе Айрис печаль.

– Чистая правда, всегда. – Миссис Норт бросает в мою сторону многозначительный взгляд. – Если бы это зависело от меня, мисс Стоунхаус вообще прекратила бы свои занятия.

– Но ты же знаешь, зачем мне это нужно. Много себе позволяешь. Не твое дело.

Айрис с трудом стаскивает плед, отчего дрожит блюдце, и, шатаясь, встает. Я хочу поддержать ее, но миссис Норт жестом останавливает меня:

– Не трудитесь, миссис Стоунхаус, я помогу.

Вернувшись из комнаты Айрис и снова устроившись в кресле, миссис Норт качает головой:

– Сеансы только вредят ей. Но как вы себя чувствуете, позволю себе спросить? Мне показалось, вчера вы были несколько потрясены.

– Просто не знала, что меня ждет. Все нормально, миссис Норт, однако я вспоминаю слова мистера Форстера о том, как Эви ненавидела Гардбридж. Из-за сеансов?

– Он так сказал? – Во взгляде миссис Норт любопытство. – Это верно. Они не давали ей покоя, она считала спиритизм кощунством.

– И поэтому разлюбила дом?

– Частично, полагаю. Надеюсь, вы не составите ей компанию.

– У меня не столь сильная вера. Мистер Форстер говорил еще, что с Эви было трудно. Что он имел в виду?

Миссис Норт вздыхает и откладывает работу.

– Судя по всему, мистер Стоунхаус немного рассказывал вам о своей бывшей жене?

– Почти ничего.

– Он предпочел бы обойтись без наших пересудов.

– Я бы не посягала на вашу деликатность, миссис Норт, но нелегко жить в доме, где столько всего неизвестно. Будь это уместно, я бы расспросила Айрис, но она, что достойно всяческих похвал, полностью предана брату.

Миссис Норт переводит взгляд на дверь в комнату Айрис и понижает голос:

– Ну что ж. Я понимаю, почему мисс Стоунхаус ничего вам не скажет, но понимаю и ваш интерес. – На несколько секунд она, похоже, погружается мыслями в прошлое. – Видите ли, миссис Стоунхаус не была счастлива. Мне кажется, ей с трудом давалась жизнь далеко от города. Она любила общество. Мы, разумеется, совсем не то, а Гардбридж – это и есть мы. – Миссис Норт невесело улыбается. – Она стала непереносима, если, конечно, когда-нибудь была другой. Ссоры не прекращались. Теперь мне думается, поначалу она лишь разыгрывала для мужа спектакль, будто терпимо относится к занятиям Айрис.

– Они не ладили?

– Еще как. Миссис Стоунхаус испытывала прямо-таки отвращение к Айрис, ко всему, что с ней связано.

Меня кольнула жалость к золовке.

– Я слышала, у Эви была какая-то тайна.

Во взгляде миссис Норт появляется настороженность.

– Нам всем есть что скрывать.

– Особая тайна.

Миссис Норт смущенно краснеет.

– Не стану уверять вас, что вы ошибаетесь, но если и так, не мое это дело.

– Несомненно. – Я разочарованно примиряюсь с тем, что не узнаю тайну Эви от миссис Норт, по крайней мере сегодня. – Надеюсь, вы простите мои расспросы, но я прихожу к выводу, что брак Эви и Эдварда не был удачным.

– Вам следовало задуматься об этом с самого начала. Влезть в чужую шкуру, пока та еще теплая? Не знаю. Поначалу молодожены вроде бы были счастливы. Мистер Стоунхаус очень любил жену. Однако через год союз дал трещину. Я по личному опыту знаю, что брак часто не такое уж и счастье, как мы воображаем. Только пожив с кем-нибудь, познаешь истинную сущность человека. – Она пристально смотрит на меня.

Ее слова лишь подтверждают то, что мне уже известно. Может, именно поэтому во второй раз Эдвард женился не по любви? Так у нас хотя бы меньше шансов причинить друг другу боль.

– Джейкоб на портретах тоже не лучится радостью, – говорю я.

– Дети часто становятся главными жертвами несчастных браков.

– Так брак был несчастен?

– Не хочу вам лгать – да, и потребовал страшной дани от миссис Стоунхаус и Джейкоба.

– Какой?

– По мере осложнения их отношений ухудшалось и ее здоровье. Она становилась все раздражительнее, неприятнее, доставляла все больше хлопот.

– Что вы имеете в виду?

– Реже могла держать себя в руках, чаще говорила то, о чем лучше помалкивать.

– Но такое встречается довольно часто. Что же тут хлопотного?

– Миссис Стоунхаус все время находилась в сильном напряжении, на что-то жаловалась, ей вечно что-нибудь не нравилось. Под хлопотами я разумею, что из-за своих огорчений и разочарований она утратила над собой контроль, ее стало трудно выносить. Было больно смотреть, как она менялась, превращаясь здесь в воплощенное страдание.

Меня охватывает неприятное чувство.

– Сын был в основном на ее попечении?

– Слава богу, нет. У него была няня, как и у Джона. Некая миссис Кавана. – Слова миссис Норт звучат довольно резко. – Если честно, она мне не нравилась.

– Почему?

– Не в последнюю очередь потому, что плохо за ним смотрела. Пренебрегала своими обязанностями, бросала его. Мы с мисс Стоунхаус делали что могли, но из-за сеансов Эви Стоунхаус не разрешала Джейкобу посещать нас. Думаю, ей удалось напугать Джейкоба, и под конец мы их почти не видели. Надеюсь, я кое-что вам объяснила.

– Спасибо, очень вам благодарна. – И я меняю тему разговора. – Айрис, кажется, сегодня особенно нехорошо.

– Ей плохо после каждого сеанса.

– Почему, как вы думаете?

Миссис Норт заговорщически наклоняется ко мне.

– Потому что дух, которого она ждет, не приходит.

– Мне не показалось, что Айрис пыталась вызвать какого-то определенного духа.

– Так она говорит, но позвольте с вами не согласиться. Она всегда ждет только одного духа.

– Кого же?

– Свою мать, миссис Стоунхаус.

– Мать? – Я в замешательстве. – Но я думала, у Айрис были прохладные отношения с матерью. Говорят, миссис Стоунхаус недолюбливала дочь.

Миссис Норт плотно сжимает губы.

– Все так.

– И тем не менее она вызывает именно ее.

– О, все настойчивее. Свои послания она отправляет только матери, и, я полагаю, именно по той причине, которую вы упомянули. Айрис не получила от нее любви и признания при жизни и теперь ищет их за завесой смерти.

Я пытаюсь не показать, насколько жуткой мне кажется эта мысль, и спрашиваю:

– А что так настроило мать против дочери? История с духами?

– Отчуждение началось много раньше. После рождения сына миссис Стоунхаус тяжело болела. Я уверена, она не хотела второго ребенка, поэтому с самого начала не приняла дочь. Чем меньше она уделяла внимания мисс Стоунхаус, тем настойчивее та его искала. Мисс Стоунхаус провела множество часов, мастеря матери подарки – носовые платки с вышитыми инициалами, расшитые салфетки – и преподносила их ей почти как священные дары. Но та все выбрасывала, отдавала прислуге или сжигала. Я рада, что могла быть рядом с Айрис и утешать ее.

– А когда Айрис подросла и выявились ее странности, ситуация ухудшилась?

– Можно так сказать, и каждый афронт причинял ей новую боль, но с возрастом любовь мисс Стоунхаус смешалась с обидой.

– Айрис ведь было двенадцать, когда умерла ее мать?

– Да, где-то через месяц ей исполнилось тринадцать – худшая пора жизни во многих отношениях, наше женское тело так меняется. И это время не было благосклонно к мисс Стоунхаус, ее страшно мучили перепады настроения, припадки, сильнее, чем обычно бывают у будущих женщин. – И миссис Норт задумывается.

А я вспоминаю, как Айрис провела пальцем по моей шее, и ощущение грозовой природы ее темперамента.

– Видимо, отношения Айрис с матерью совсем испортились перед смертью последней.

– Вы даже не представляете насколько. Мне стоило невероятных усилий удерживать мисс Стоунхаус от поступков, слов, о которых она впоследствии могла пожалеть. Ее припадки стали причиной серьезных раздоров в доме.

– Мне известно, что мать Айрис долго болела, но чем?

– Ей приходилось бороться со множеством болезней, в конце она страдала от рака.

Я вспоминаю свою тетю.

– Я не понимала, почему Эдвард никогда об этом не говорил. Теперь все прояснилось. Смерть от рака жестока и мучительна.

– О, рак не явился непосредственной причиной ее смерти, но меня не удивляет молчание мистера Стоунхауса. Смерть, выпавшая на долю его матери, стала страшным испытанием.

– От чего же она умерла, если не от рака?

Миссис Норт медлит. Ветер теребит карнизы, в комнату рвется холодный воздух. Миссис Норт отвечает торжественно, можно даже сказать, с почтением:

– Ее унесла не болезнь. Пожар, миссис Стоунхаус, тот самый пожар, который повредил не использующееся больше крыло Гардбриджа.

Мгновение я вижу клубящийся на ветру дым, слышу шум уничтожающего усадьбу огня.

Видимо, видения отразились у меня на лице, поскольку последние слова миссис Норт звучат очень мрачно:

– Несомненно, страшная смерть.