Черные перья

16

Джордж подгоняет экипаж к самому дому. Флора, улыбаясь, выстилает его коврами и шкурами. Альберт и даже Лиззи вне себя от возбуждения. Я испытываю облегчение от того, что получила возможность отвлечься от событий минувшей ночи, и радуюсь, что не успела встретиться с Айрис.

Невозможно и дальше отрицать тот факт, что Айрис обладает чем-то вроде второго зрения. И это тревожит меня все сильней. А как иначе объяснить ее слова, сказанные мне сегодня ночью? И еще, заерзав на сиденье, я вспоминаю третьего мальчика в роще.

Быстро рассевшись, мы выезжаем из Гардбриджа. Альберт, сидя у окна, болтает ногами, и даже Лиззи стискивает мне руку и целует в щеку. Дорога петляет между болот. Я жду, пока мы отъедем подальше, и только тогда оборачиваюсь на Гардбридж – черную тень на фоне свинцового неба.

Внутри что-то отпускает, как будто я, надолго задержав дыхание, наконец выдохнула. Откинувшись на подушки, я смотрю, как безумствующий на болотах ветер мнет вереск, а высоко в облаках, расправив широкие крылья, парят ястребы.

За разговорами о том, чем мы будем заниматься, время в дороге проходит незаметно. Лиззи с Альбертом все время пересчитывают монеты, прикидывая, что смогут купить, и к моменту, когда экипаж останавливается у постоялого двора и мы, прихватив корзинки, спускаемся, кажется, прошло не больше часа. Поправив кепи, Джордж отводит лошадей отдохнуть, а мы идем к городской площади, полной гомона и самых разнообразных запахов.

Я уже много месяцев не бывала в толпе и после одиночества и монотонности Гардбриджа не знаю, на чем сосредоточиться – на женщинах ли в элегантных нарядах и разноцветных шляпах, на громко рекламирующих свои товары уличных торговцах или ароматах хлеба и жареного мяса, смешавшихся со слабым запахом моря.

– Мне нужно к модистке кое-что заказать. Присоединюсь к вам попозже, – говорю я Флоре и смотрю на часы. – Встретимся здесь через час?

Флора берет детей, и они уходят: Альберт держит горничную за руку, а Лиззи, задрав голову и размахивая корзинкой, что-то взахлеб ей рассказывает.

Магазин с освещенной пестрыми лампочками витриной расположен на главной улице. Меня возбуждает мысль, что я могу позволить себе новые наряды, сшитые по новейшей моде из новейших тканей. Звякает колокольчик, и молодая женщина, вежливо присев и проведя меня к креслу у камина, предлагает напитки и угощение. Я прошу бокал вина, снимаю перчатки и грею руки у огня.

Когда я допиваю вино, в зал заходит женщина в сложного покроя полосатом розовом платье.

– Добрый день, я миссис Трулав, хозяйка. Вы, должно быть, у нас впервые. Я непременно запомнила бы такое прекрасное лицо и фигуру, если бы вы почтили нас своим вниманием прежде.

Я с улыбкой передаю ей свою визитную карточку.

Миссис Трулав смотрит на нее, затем на секунду переводит на меня полный ужаса взгляд, который, однако, быстро микширует дальнейшими комплиментами. И тем не менее, когда я встаю, чтобы проследовать за ней, градус ее предупредительности несколько понижается. Я гадаю, что могло послужить тому причиной. Ей, конечно, известно о смерти Эви Стоунхаус и вторичной женитьбе Эдварда. Или дело в другом? И опять приходят на память слова мистера Форстера, растравляющие все мои сомнения и подозрения.

Хозяйка ведет меня в помещение, где разложены рулоны атласа и бомбазина, расставлены витрины с кружевами, пуговицами, бусинами. С меня снимают мерки, а затем миссис Трулав предлагает оценить качество тканей, рекомендует ту или иную гамму, которая подошла бы к цвету лица, последние модели. Посреди разговора о моде я поднимаю голову и как бы невзначай спрашиваю:

– Я заметила, на вас произвела впечатление моя карточка. Вы не знали, что прежняя миссис Стоунхаус умерла?

Хозяйка салона, метнув на меня взгляд, тут же отводит его.

– Мы знали. Смерть такой знатной женщины вместе с сыном относится к разряду новостей, быстро распространяющихся по округе.

– Она шила у вас?

– О да. Заведение такого класса, как наше, найти нелегко. Как себя чувствует мистер Стоунхаус?

– Хорошо, с учетом обстоятельств. Печальная смерть, вы не считаете?

Миссис Трулав медлит с ответом, внимательно смотрит на меня и, чуть наклонившись, говорит:

– Мы все очень любили миссис Стоунхаус. Если позволите, что это был за несчастный случай?

Меня будто ударили под дых. Я нагибаюсь пощупать край ткани, сделав вид, что вопрос меня не испугал.

– Понимаете, мистер Стоунхаус предпочитает не обсуждать эту тему. Боюсь, я не в курсе всех обстоятельств.

Миссис Трулав кивает.

– Да, разумеется. Бедный мистер Стоунхаус… Возможно, вы надеялись, что мне известны подробности? – В ее глазах жгучее любопытство.

Я вспыхиваю, но молчу. Миссис Трулав продолжает экскурсию, однако я уже не в состоянии ее воспринимать. Когда бьют часы, я испытываю облегчение и, извинившись, с разбегающимися мыслями выхожу на мороз.

Мы возвращаемся домой, когда над Гардбриджем появляются первые звезды. Я бужу уснувших Альберта и Лиззи и веду их прямо к камину, куда Бесси приносит суп и печенье. Мне не удается отогнать неприятные воспоминания о разговоре в магазине. Если миссис Трулав права и Эви умерла не от скарлатины, тогда мне все лгали. Хоть Эдвард и не хочет об этом говорить, мне необходимо знать.

– Где мистер Стоунхаус? – спрашиваю я у горничной.

– Насколько мне известно, он был в мастерской.

Я застаю его за работой над очередным портретом. На столе пустая бутылка вина.

Эдвард опускает кисть.

– Поездка явно пошла тебе на пользу.

– Эдвард, я узнала в городе кое-что волнительное. Про Эви.

Он тут же занимает оборонительную позицию.

– Ты говорил, она умерла от скарлатины. Но сегодня я слышала другое. Что они с Джейкобом стали жертвой несчастного случая. – Я стараюсь унять дрожь.

Кровь приливает к его щекам, и он резко спрашивает:

– Кто так сказал?

– Модистка, между прочим.

Мне трудно понять, рассержен он или взволнован. Наконец Эдвард вздыхает.

– Рано или поздно ты все равно узнала бы. Я часто думал, может, стоило рассказать тебе с самого начала, но, прав я или нет, факты столь постыдны, что мне не хотелось о них говорить. Я и Айрис запретил вести такие разговоры. Смерть Эви навлекает позор на всех нас, а я несу еще и груз вины.

– Ты о чем, Эдвард? Что с ней случилось?

Его лицо непроницаемо, но за ним чувствуется буря эмоций.

– Эви покончила с собой, Энни. Лишила себя жизни. Теперь ясно?

Какой ужас. Все что угодно приходило мне в голову, только не это. На меня накатывает волна жалости. Знай я правду, не мучилась бы так долго сомнениями. Я подхожу к Эдварду и накрываю его руку своей.

– Я понимаю, почему ты молчал, Эдвард, но право же, ты должен был мне сказать.

– Смерть Эви останется пятном на имени Стоунхаус и на моей репутации до конца жизни.

– Страшная трагедия. Но почему? Почему она сделала это? Насколько я поняла, счастлива она не была, но такое…

– Почему? Откуда мне знать? Я отдаю себе отчет в том, как плохо знал женщину, на которой женился. А под конец… еще меньше.

И все же Эви ненавидела Гардбридж, в семье случались бурные ссоры; наверняка Эдвард не все мне открыл. Тайну, которую она хранила, я не знаю до сих пор. Вдруг передо глазами вспыхивает картина: Эдвард с искаженным яростью лицом наклонился над Эви.

– Ты был здесь? – шепчу я.

Он с изумлением смотрит на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда она покончила с собой, ты был в Гардбридже?

Эдвард начинает сердиться.

– Нет.

Мне становится легче. С состраданием я глажу его по щеке.

– Мне так жаль, Эдвард, так жаль.

В мастерской холодно и темно, он зажег всего пару ламп.

– Попросить принести тебе что-нибудь горячее? И может, разведешь огонь? Так недолго и простудиться.

– Если мне что-нибудь понадобится, я сам позвоню.

Эдвард смотрит на бокал и снова берет кисть, с нетерпением ожидая, когда я уйду, оставив его наедине с работой и, возможно, мыслями. Я ненадолго обижаюсь, но тут же облегченно вздыхаю. Я услышала достаточно, мне нужно побыть одной, все обдумать.

На пороге мастерской меня останавливает неожиданная мысль, и я в ужасе смотрю на мужа.

– Но, Эдвард, если Эви покончила с собой, то как умер Джейкоб?

Справившись с легкой дрожью в руках, он орудует кистью, не глядя в мою сторону.

– Эви утопила Джейкоба, после чего бросилась в реку. – Голос Эдварда до крайности взволнован. – Теперь ты до конца понимаешь, почему я не желал затрагивать эту тему.