Черные перья

7

Сегодня сеанс. Проснувшись, я вижу, как взволнованная Флора готовит мою одежду.

– Миссис Форд уже несколько часов не дает нам покоя, но никто не может найти ваше ожерелье.

Я вспоминаю, как рассердился Эдвард, и меня охватывает ужас. Я была уверена, что ожерелье найдут очень быстро.

– Может, вы вчера куда-нибудь заходили, а потом забыли? – спрашивает Флора.

– Мы с миссис Форд восстановили все, что я делала вчера вечером, но я еще подумаю.

Флора опускает глаза.

– Я надеюсь, его скоро найдут.

– Не волнуйся. Это все моя рассеянность.

– Когда речь идет о такой драгоценности, на прислугу быстро падает подозрение, а я из новеньких.

Мне и в голову не приходило, к каким последствиям это может привести.

– Флора, надеюсь, ты понимаешь, я даже не думала, что ты можешь что-нибудь у меня украсть. Непременно скажу миссис Форд, как тебя ценю. Между нами, мог кто-нибудь своровать ожерелье?

– Не думаю. Я уже всех хорошо знаю и не могу назвать никого, способного на такую мерзость.

После завтрака я зову миссис Форд и уверяю ее, что Флора не может быть виновата.

– Флора – хорошая девушка, нам всем известно, но пропажа драгоценностей – это серьезно.

После ухода миссис Форд я откидываюсь в кресле. Небо прояснилось, и хотя холод не отступает, снег тяжело лежит только в низинах.

Первую половину дня я пишу письма, последнее – матери. Белые облака в окне напоминают мне о доме, запахе моря, мелком песке в трещинах ступеней, о том, как Лиззи и Альберт обычно играют в мяч, а мы с матерью на кухне чистим креветки или замешиваем тесто для хлеба.

Я смотрю на чистый лист бумаги и не знаю, с чего начать, ведь то, что хочется сказать, говорить нельзя. Мне хочется попросить у нее совета насчет ожерелья, рассказать о Гардбридже, как о хорошем, так и о плохом: как мне важна доброта Флоры, о странностях Айрис и как я привязалась к ней. И о диораме с одновременно слепыми и зрячими птицами, о ребенке, которого я так боюсь полюбить и не подпускаю к сердцу, а больше всего я хочу поделиться с ней своими чувствами к тебе, мой бесценный первый сын, как меня рассекло пополам, потом снова соединило, но неправильно.

Я стискиваю зубы, чтобы справиться с эмоциями, и вспоминаю все вопросы, на которые так и не получила ответов. Мне не терпится задать их снова. Где мой сын, мама? Кому ты его отдала? Как он живет? Мне надо было внимательнее слушать разговоры в доме за несколько месяцев до твоего рождения, которые я намеренно пропускала мимо ушей. По правде сказать, мне очень хотелось поскорее от тебя освободиться. И вдали от мира, лежа в кровати из-за мнимой болезни, я мечтала только о том, чтобы вернуться к прежней жизни. Какая наивность. Если бы я знала тогда, каково это – держать тебя на руках, как мало у нас будет времени, я бы яростнее боролась за то, чтобы тебя оставили мне. Но ты появился и исчез так быстро, как будто открылась и закрылась дверь.

Я с силой утираю слезы и добираюсь до конца письма. Я бы хотела послать весточку любви, однако меня отталкивали слишком часто.

«Энн», подписываю я письмо, просто «Энн».

Устав от писания писем, после обеда я беру книгу, но, прочитав всего несколько страниц, засыпаю. Просыпаюсь в сумерки, солнце уже у горизонта. Я подвязываю юбки и иду на болота. Ветер носится над скалами и шумит на разные лады. В воздухе пахнет льдом, холод обволакивает, как газовая ткань. Даже в шляпе и пальто я быстро начинаю дрожать.

Каменистая тропинка, по обе стороны которой растет заиндевевший утесник, ведет к пологим холмам, и я останавливаюсь полюбоваться их дикой красотой. Ботинки увязают в снегу, и ноги тут же замерзают. Если обернуться, на фоне мрачного пейзажа виден громоздкий, неприступный Гардбридж.

Темнеет, и я поворачиваю назад. Ботинки то и дело скользят по обледенелым выступам. Деревья уже отбрасывают призрачные тени. Я ускоряю шаг и дохожу до ворот, за которыми начинается Гардбридж.

Дом окутала дымка, будто затуманился глаз, но высоко над каминными трубами появляется разбухшая полная луна. Раздается громкое хлопанье крыльев, и когда стая ворон с приглушенным карканьем опускается на деревья в роще и сбрасывает белые хлопья на землю, становится совсем темно. Птицы облепили и крышу, дубы даже содрогаются от их криков.

Краем глаза я замечаю другую промелькнувшую птицу, по цвету, форме клюва напоминающую коноплянку. Но, обернувшись, понимаю, что лишь ветви березы колышутся на ветру.

В Гардбридже стоит странная тишина; коридоры будто оказались способны сжиматься и расширяться, и физическая реальность больше не сковывает дом. Я думаю о предстоящей ночи, о сегодняшнем сеансе. При всем моем скепсисе грудь теснит ощущение, что меня ждет крутой поворот и вернуться назад я не смогу.

Когда приходит время одеваться, я поднимаюсь по лестнице и слышу слабый звук – непрекращающийся звон, похожий на колокольный. Он на периферии, тонкий, но по мере нарастания притягивает к себе все. У меня начинает стучать в голове. На верху лестницы я вижу Флору и спрашиваю у нее:

– Что это?

– Мисс Стоунхаус, – едва слышно шепчет Флора.

– Что мисс Стоунхаус?

– Ее стекло, мэм.

– Ты имеешь в виду стеклянный шар?

Флора трясет головой.

– У мисс Стоунхаус есть стеклянные чаши. Она водит по краям, и они поют.

– Но зачем?

– Если не ошибаюсь, перед сеансами она так очищает воздух.

Флора в недоумении слегка пожимает плечами, и мы улыбаемся друг другу в темноте.

Еще одна вселяющая беспокойство странность.

На кровати разложена одежда, которую велела надеть Айрис: черное платье с высоким воротником, такие же перчатки и шляпа.

Флора причесывает мне волосы и закрепляет шляпу булавками с головкой из черного дерева. Я смотрю в зеркало: темные глаза, заостренный подбородок. Если Эдвард сейчас умрет – готовая вдова. Движения Флоры быстрые, но неуверенные, и я вижу в отражении ее поджатые губы.

– Ты слышала о мисс Стоунхаус до того, как пришла сюда? – спрашиваю я.

– Да, в округе немало говорят.

– Испугалась?

– Нет, – осторожно отвечает Флора и смотрит на меня в зеркало, будто пытаясь понять, не напугана ли я сама.

– У мисс Стоунхаус дурная репутация?

– Не хуже, чем у других, мэм, хотя многие считают, что ее занятия – мерзость в очах Господа.

– И ты так считаешь?

– Если вы не против прямого ответа, я бы сказала, это безбожно, но мне свое мнение иметь не полагается. – Она постукивает пальцами по ручке щетки для волос. – Что-нибудь еще?

– Нет, Флора, спасибо.

Она уходит – в глазах легкая тревога, губы приоткрыты, как будто она хочет еще что-то сказать. И я остаюсь наедине со странным звоном, кругами расходящимся в воздухе, его подхватывает скрип диорамы, и они работают в унисон.

Часы бьют восемь. Я встаю.

Мерцают свечи, все предметы отбрасывают длинные тени, движущиеся так медленно, будто они тоже уловлены этим звоном. Я представляю, как духи бродят по коридорам, туда-сюда, туда-сюда.

Звон отдается в теле, что-то звучит глубоко внутри.

Я настороже, словно спала, а теперь проснулась. Лампы сегодня горят ровно, будто тоже проснулись, и не мигая смотрят со стен. И у тьмы есть глаза. Небо затянуто облаками, видно только луну. Шаги на потертых коврах тише, пламя свечи почти замерло, хоть я и в движении. Но я стараюсь не поддаваться – все равно мертвых вызвать нельзя.

Я негромко стучусь к Айрис и, войдя, невольно останавливаюсь на пороге: комната освещена так слабо, что почти ничего не разглядеть. В конце концов в полумраке я различаю в середине стол, покрытый черной скатертью. Над ним висит застекленная диорама с маленькими птицами, а на столе лежит, видимо, шар, завернутый в льняную ткань. От блюда с маслом и травами поднимается ароматный дым.

Чаши звенят. Айрис поднимает голову – глаза сверкают, лицо раскраснелось. Если она раньше и казалась мне хрупкой, но сейчас этого сказать никак нельзя.

Они с миссис Норт, как и я, одеты в черное. Миссис Норт подносит мне чашку.

– Что это?

– Пей, Энни, пей, – торопит Айрис. – Поможет.

Я отпиваю горячей настойки и морщусь, она очень горькая.

– Что это?

– Бренди с полынью, розмарином и другими травами. Оно повысит твою способность слышать и видеть то, что находится за завесой нашей жизни.

Я с сомнением смотрю в чашку, но Айрис так серьезна, что ослушание может быть воспринято оскорблением. Я опять подношу чашку к губам, и странная едкая жидкость стекает по горлу. Звон становится тише, я слышу скрип и поднимаю глаза на диораму, которая крутится на сквозняке, головы птиц слегка вздернуты.

Миссис Норт занимает свое место, а во мне вдруг все стихает, как будто я ненадолго оставила тело. Айрис разворачивает шар, и мои пальцы сами тянутся к нему.

– Тебе нельзя его трогать, – говорит Айрис, будто читая мысли. – Только женщинам, в чьих жилах течет кровь Стоунхаусов. – И ее лицо освещает довольная улыбка.

Миссис Норт тушит все свечи, оставив лишь одну.

– Сними перчатки, – велит Айрис.

И они берут мои руки в свои. Погрузившись во мрак, углы комнаты подступают ближе, кольцо наших рук собирает энергию. Я чувствую пустоту, но затем что-то происходит: напряжение Айрис перетекает в меня. Диорама крутится созвучно затухающему звону чаш. Я завороженно смотрю, как по скатерти, по нашим холодным, сухим рукам разливается тьма, и немного успокаиваюсь.

Глаза Айрис горят внутренним огнем. Мое лицо пылает, диорама крутится все быстрее, громче. Затем Айрис и миссис Норт внезапно отпускают мои пальцы.

Айрис кладет обе ладони на шар, судорожно вздыхает и на несколько минут замирает. Я уже думаю, что больше ничего не произойдет, но затем она дует на чучела птиц, и те будто двигаются, шевелят перьями. Это какой-то трюк, решаю я.

Айрис что-то бормочет. У меня стучит в голове, я смотрю в окно – луна ушла. Что-то ощущается в комнате, словно по ней кто-то прошел.

Айрис открывает глаза, широко разводит руки и шепчет:

– Они идут.

В этот момент все освещается, как будто в лампе зажегся фитиль. Шея у меня взмокла. Все это неправда, убеждаю я себя. Так говорила моя тетя, рассказывая, что нас можно убедить поверить в то, чего нет, – стоит лишь посмотреть на игру хороших актеров. Все неправда.

Чувствуя послевкусие настойки, я задумываюсь, не ее ли это действие.

Диорама замирает. Айрис тоже молчит. Глаза ее остекленели, губы беззвучно шевелятся, и я вспоминаю святых и одержимых.

Внезапно Айрис поворачивает голову и смотрит на меня с удивлением и одновременно почему-то с упреком.

– Ты, – шепчет она.

Не знаю, сколько мы просидели, но в конце концов Айрис, вздрогнув, снова смотрит на шар и говорит:

– Они ушли. Мне так холодно, Южанка, так холодно.

Миссис Норт бросается за пледом.

Тяжело опираясь тонкими руками на подлокотники, Айрис медленно встает, как будто внезапно прибавила сорок лет. Так же медленно подходит ко мне и проводит ледяным пальцем по щеке – вроде бы выражение нежности, но в глазах подозрительность и враждебность.

– Ты, – резко повторяет она. – Ты.

– О чем ты? – хрипло спрашиваю я.

Но она, не отвечая, продолжает пристально смотреть на меня, под кожу, минуя скелет, в мягкое, незащищенное нутро.

Миссис Норт уводит ее.

Не слышно больше свиста ветра, шипения огня, но теперь я острее чувствую запах дыма от яблоневых поленьев, лимонного масла и забродившего теста в кадках.

При свечах шар будто дымится. Мне не терпится взять его. Дверь в комнату Айрис закрыта. Сердце у меня сжимается, я протягиваю руки и кладу ладони на шар, как это делала Айрис. Ничего, только гладкое стекло, но затем резкая боль в животе, как будто выдирают внутренности, и меня заливает волной жара.

Охнув, я отдергиваю руки и осматриваю комнату. Никого, но вокруг опять что-то изменилось. Я жалею, что дотронулась до шара, ругаю себя. Будто, прикоснувшись к нему, можно сделать бывшее не бывшим. Какая глупость.

С диорамы медленно, как во сне, опускается и ложится на стол черное перышко, а сзади раздается легкий вздох. Хватит, думаю я и, с трудом встав, иду к выходу.

В коридоре очень темно и все кажется незнакомым. Чтобы идти поскорее, я приподнимаю юбки, думая лишь о том, какое утешение принесет знакомая комната.

Попетляв по коридорам, оказываюсь в южном крыле. Как я сюда попала? Видимо, в смятении свернула не туда. Вернувшись, опять вижу круглое окно. Из тишины, из мрака, куда не достигает свет ламп, доносятся звуки. Во рту пересыхает, и ясно, словно она рядом, я слышу Айрис: «Ты».

И вдруг каменею, оглохнув от собственного осипшего дыхания: в темном конце коридора что-то смутно мелькает.

– Нет.

Я произношу это вслух, но губы при этом неподвижны. Ощущение чужого присутствия не ослабевает, однако, хотя я всматриваюсь до боли в глазах, вижу только заляпанную тенями стену. И все-таки я бегу. Горло стискивает ужас.

Время от времени я останавливаюсь, поскольку сзади чудятся шаги. Только в конце коридора, завидев черную лестницу своего крыла, я, опершись на балясину, могу расслабиться. «Там ничего нет, – твержу я себе, – ничего нет, ничего». В гулком коридоре отдавался лишь звук моих же шагов.

Я резко распахиваю свою дверь и плотно закрываю ее за собой. И тем не менее все кажется, будто в коридоре что-то тихо, быстро движется. Дрожащими руками я зажигаю свечу и звоню.

Однако, постучав, на пороге оказывается миссис Норт. Лицо ее напряжено, озабоченно.

– Миссис Стоунхаус? Я пришла убедиться, что с вами все в порядке. Да вы вся дрожите. – Она берет шаль и осторожно набрасывает ее мне на плечи. – Не позволяйте своему воображению слишком уж разыграться. Не стоит принимать все так близко к сердцу.

У меня стучат зубы, и я с трудом могу говорить.

– Вы слышали, что она мне сказала? «Ты». О чем это?

– Боюсь, я долгие годы слышу от Айрис много странного и необъяснимого. Понятия не имею. – И миссис Норт похлопывает меня по руке.

– Значит, вы думаете, Айрис не обладает спиритическими способностями?

– Ну, я бы так не сказала. У нее действительно есть некие способности. Мисс Стоунхаус слишком часто демонстрировала свою осведомленность о том, о чем никто не говорил вслух. Может, сведения в самом деле доставляют ей духи, не знаю, хотя сама она, несомненно, считает именно так.

Эдвард говорил то же самое, но, конечно, речь идет о случайных догадках.

– Однако, что касается призывания мертвых, я ни разу не видела ничего, что меня убедило бы.

– Мне показалось, я что-то видела. Там, в коридоре.

– И что же? – на удивление серьезно спрашивает миссис Норт.

Я вспоминаю смутное движение и понимаю: то была всего-навсего игра теней и света. Я не верю в привидения. Миссис Норт права.

– Да нет, ничего, – отвечаю я.

Она с упреком качает головой.

– Именно, миссис Стоунхаус. Ничего там не было.

Ее спокойная уверенность дает такое утешение, что мне на мгновение хочется прижаться к ней и рассказать все. Про тебя, свой дом, такую непраздничную свадьбу с Эдвардом, про мой интерес к Эви. Признаться ей, что я не знаю, как научиться любить Джона. Но миссис Норт слегка отстраняется и смотрит на кровать.

– Что это?

Я слежу за ее взглядом, вижу что-то в складке покрывала и широко открываю глаза.

– Перышко, – говорит миссис Норт, и улыбка сходит с ее лица. – Это вы положили, миссис Стоунхаус?

Я мотаю головой. Миссис Норт нерешительно делает шаг назад.

– Черное перо.

Мне не нравится холодок в ее голосе, и я говорю:

– Оно легко могло залететь сюда, когда горничная проветривала комнату. – Миссис Норт молчит, и от выражения ее лица мне становится не по себе. – А по-вашему, как оно тут очутилось?

– Мисс Стоунхаус не делилась с вами своим мнением на этот счет?

– Нет. – И, несмотря на свое желание не слышать того, что может усилить смятение, я ничего не могу с собой поделать. – Расскажите.

– Мисс Стоунхаус полагает, перо – знак того, что к вам приходил дух.

– Но оно могло здесь очутиться и по более земной причине.

– Черное, – продолжает миссис Норт, игнорируя мое замечание.

– И что?

– Черные перья оставляют не все духи. Только тех, кто рано умер. – Она переводит взгляд в коридор и, глубоко вздохнув, собирается с духом. – Черные перья оставляют дети. – Миссис Норт берет меня за руку. – А теперь, миссис Стоунхаус, пора спать. Советую немного бренди, оно вас успокоит.

Теплоты ее как не бывало. Позвонив в колокольчик, миссис Норт встает и торопливо выходит. Я не успеваю даже пожелать ей спокойной ночи, как дверь закрывается.

Мне холодно, и когда появляется Флора, я в самом деле прошу ее принести бренди и зажечь побольше ламп, но даже при свете понимаю, что быстро уснуть не удастся. Я не пойду больше на сеансы. Хватит одного. Ветер задувает в неплотно задернутые портьеры. Я иду к окну их задвинуть. Круглая луна освещает сад, заливая светом статуи львов и верхнюю часть стен, но ее яркость вселяет тревогу.

Я уже готова задернуть портьеры, и тут свеча освещает стекло. На нем написаны два слова. Совсем недавно, судя по тому, что с них стекают капли воды. Отпрянув, я опять звоню в колокольчик. Сердце бешено стучит. Слова отпечатались в мозгу. Слишком легко сломаться под тяжестью всего, что случилось сегодня ночью. Надо сопротивляться. Несомненно, кто-то в шутку написал их днем, рассуждаю я. И чтобы не дай бог не передумать, кончиком пальца размазываю надпись.

Тем не менее, забравшись под одеяло, я широко открываю глаза и опять вижу ее так ясно, как будто она все еще передо мной.

«Я здесь», – было написано на окне. Я здесь.