Черные перья

2

– Надеюсь, вы хорошо спали, миссис Стоунхаус, – говорит Флора, раздергивая портьеры. – До сих пор идет снег.

– Как Джон? Ты видела Агнес?

– Полагаю, он прекрасно провел ночь.

В окне расстилается замерзшая пустошь и высятся холмы.

– Мистер Стоунхаус уже встал?

– Да, и позавтракал, – отвечает Флора, наливая воду в умывальник. – Надеюсь, вам было удобно?

Я киваю и, одевшись, сажусь за трюмо, чтобы Флора причесала мне волосы.

– Сколько времени ты уже здесь работаешь?

Она робко смотрит на меня.

– Одиннадцать месяцев.

– Нравится?

– Да, повезло с местом. У мистера Стоунхауса репутация порядочного хозяина.

Ее слова должны бы успокоить меня, но Флора по непонятной мне причине избегает моего взгляда в зеркале.

Спускаясь к завтраку, я замечаю множество изящных предметов обстановки: вазы, столики, картины, стулья в стиле королевы Анны. Пытаюсь представить, как мать поздравляет меня с новым домом, но теплое участие с ее стороны кажется настолько невозможным, что радость отравлена.

На столе, покрытом недавно выглаженной скатертью, разложены салфетки, стоят фрукты, мясо. Я смущенно набираю всего на тарелку. Год назад я бы нарезала хлеб, разнимала ссорящихся сестер и гладила милые кудряшки младшего Альберта, уговаривая его поесть. Отец, сидя во главе стола, молча поставил бы свою чашку, чтобы я опять наполнила ее. От тоскливых мыслей о доме у меня перехватывает горло, и я цепенею.

После завтрака первый разговор с экономкой. Мы обсуждаем меню, обычные хозяйственные дела, и перед уходом я еще раз просматриваю свой список, не забыла ли чего, что, по мнению окружающих, должна помнить. Приходит Флора: меня ждут у мисс Стоунхаус.

Айрис. Вспоминаю раззадоривший мое любопытство в отношении золовки разговор с Эдвардом. Ведь я не получила никаких ответов.

Иду за Флорой в другое крыло. Тут стены увешаны старыми картинами: плосколицая Мадонна с младенцем, профили елизаветинских дам. Холод сквозит в окна, за ними тихо идет и идет снег. Посередине коридора в глубоком проеме круглое окошко, выходящее на заднюю часть дома и речку с лесом.

– Красиво, правда? – говорю я.

– Очень, – соглашается Флора.

Мы идем дальше. У нужной двери Флора ставит поднос на удобно расположенный столик и стучит.

Мы заходим в большую комнату с выцветшими обоями и занавесками. Несколько окон смотрят на пустошь, в одном открывается удивительный вид на дальнюю часть поместья, но мой взгляд приковывают женщины в креслах по бокам от камина.

На Айрис восхитительная зеленая туника с серебряной вышивкой. Напротив нее сидит опрятная женщина с седеющими волосами, туго стянутыми под вдовьим чепцом. Они встают, и Айрис, подойдя, целует меня в щеку.

– Это миссис Норт, но мы зовем ее Южанкой. – Она кивает прежней няне, а ныне компаньонке. – В детстве нам с Эдвардом это казалось остроумным. – Айрис указывает на кресло. – Вчера мы едва успели поздороваться, и, кажется, я даже не спросила, как вы доехали. И, конечно же, надеюсь, что ты хорошо провела первую ночь.

– Доехали благополучно, и мне было весьма удобно, спасибо.

– И как тебе Гардбридж?

– Мне очень нравится все, что я увидела.

– Наверное, странно очутиться в сельской местности после долгой жизни в городе.

– Верно. Больше полугода мой мир составляли четыре стены и постель, но я уверена, что быстро привыкну.

– А Эдвард много разъезжал по делам. Тебе не было одиноко?

Я вспоминаю бесконечные дни, наполненные мыслями о том, не потеряю ли я ребенка. Эдвард не любил со мной сидеть и довольно часто уходил. Думаю, из-за этого угроза выкидыша становилась слишком реальной. Но оставалась Агнес, чуткая Агнес с тихим, глубоким голосом, двигавшаяся осторожно, будто продумывая последствия каждого жеста. Спасибо ей.

– Бывало, – признаюсь я.

– А родные – ведь твои родители живы – не навещали тебя?

– Нет. – Я прикрываю ладонью щеку, к которой вдруг резко прилила кровь.

– Даже мать?

– Она не может отлучаться. У нас всего одна служанка и еще одна приходящая. Всегда много дел.

Но причина в другом, я знаю. Она могла бы на денек приехать с детьми. Вспоминаю наше прощание: мать поскорее отвернулась, и сердце мое болезненно сжалось.

– Уверена, она бы приехала, если бы могла. – Но нотка жалости выдает, что Айрис догадалась. – У вас большая семья? Наверно, трудно будет жить в разлуке. Эдвард говорил, у тебя много братьев и сестер.

– Не так уж и много. Нас пятеро. У меня две сестры и двое братьев.

– Они приедут к тебе?

– Хочу надеяться. Альберту, младшему, как он сообщил напоследок, не терпится посмотреть, где я теперь живу. Ему пять, а Лиззи недавно исполнилось девять. Скорее всего, они приедут, как только выдастся возможность. На этой неделе напишу матери.

– Надеюсь, Эдвард сказал тебе, как я рада, что у меня теперь новая сестра. – Айрис немного робеет.

– Я тоже. Мои братья и сестры намного младше, никого из них я не могла назвать настоящим другом.

– Вот, моя дорогая, – миссис Норт кладет руку на локоть Айрис, – я же говорила тебе, что миссис Стоунхаус будет счастлива поселиться с тобой под одной крышей. Мисс Стоунхаус опасалась, что у вас не найдется времени для, так сказать, сестры.

– Отнюдь, – уверяю я. – И хочу поблагодарить тебя за то, как ты устроила детские и мою комнату.

– Тебе понравилось?

– Очень, – отвечаю я, и Айрис вспыхивает от радости.

– Джон – чудный ребенок. Мы с Южанкой ходили к нему сегодня утром, когда он проснулся. Мне хотелось еще раз посмотреть на цвет его глаз. Знаешь, кажется, он больше похож на брата, чем на тебя.

– Ах, дети так быстро меняются, – говорит миссис Норт. – Через неделю он будет похож на мать, а через две все поймут, что у него подбородок деда.

Айрис разливает кипяток и протягивает мне чашку. Мы пьем чай. Выражение ее лица становится серьезнее, и после некоторого молчания она спрашивает:

– Эдвард рассказывал тебе обо мне? Моих занятиях?

– Нет.

– По-моему, он не распространяется об этом за пределами Гардбриджа. – Айрис натужно смеется. – Многие сочли бы меня чудачкой или того хуже. Мало кто в этом разбирается.

– В чем?

Айрис садится повыше в кресле, однако в этой позе не столько гордость, сколько оборона.

– Я спирит, медиум.

Из всех странностей, которые я могла бы вообразить, эта не пришла бы мне в голову, даже если бы я ломала ее сто лет.

– Я тебя шокировала, – говорит Айрис.

– Нет. То есть да, в том смысле, что обладаешь такой удивительной способностью.

– Способностью, которая многим совсем не нравится, особенно верующим.

Обе пристально смотрят на меня в ожидании ответа.

– Наверно, ты решила, что я буду косо смотреть на твои занятия, поскольку мой отец – проповедник, – говорю я.

Уж не потому ли Эдвард не хотел мне ничего рассказывать?

– Я много об этом думала. – Голос Айрис выдает ее нерешительность.

Миссис Норт энергично кивает.

– Тебе не стоило беспокоиться. Я не испытываю никаких нравственных мучений.

Чистая правда. Я не верю, что можно общаться с умершими, а отца, который диктовал бы мне, что я должна думать и чувствовать, здесь нет.

– Но скажи, что значит быть медиумом? Я слышала о таких людях, но, боюсь, не до конца понимаю, что имеется в виду.

– Это значит видеть скрытое от остальных. Мне открывается истина, другая реальность. Дар мистический и тесно связан с моей способностью общаться с отошедшими в мир иной.

Несмотря на скепсис, на мгновение во мне поднимается тревога. А вдруг Айрис способна увидеть то, что я скрываю?

– Этот дар передается в нашем роде по женской линии. Мои тетки, двоюродные бабки – все его имели. – Айрис улыбается. – Ты встревожена, Энни. Не волнуйся, Джону ничего не грозит. Но если у тебя будет девочка, можно ожидать, что она тоже родится с такими способностями.

Я молчу. Мысль о том, что моя дочь унаследует таланты, которыми якобы обладает Айрис, не из самых приятных.

– Раз в месяц, в полнолуние, – продолжает она, – я в этой гостиной провожу небольшой сеанс. Мы вдвоем с Южанкой, но, смею надеяться, ты к нам присоединишься.

Я опять думаю об отце, о том, как бы он отреагировал. Прямо вижу его: красный, сердитый, хмуро сдвинутые седые брови образуют на лбу глубокие складки. Я вздрагиваю. Он как будто правда стоит передо мной, готовый выплеснуть накопившийся гнев в виде пощечины или чего похуже. Однако при мысли, что я вольна поступать по-своему, не опасаясь его оценок, становится легче, и я твердо говорю:

– Да, это наверняка очень интересно.

Однако от меня не ускользает, что мой энтузиазм вызван скорее осознанием свободы от отцовских запретов, нежели самим предметом.

Айрис с облегчением вздыхает.

– Теперь мне не так страшно признаться, что у меня есть еще одно необычное увлечение, хотя сегодня таксидермия становится популярной.

И она указывает на диораму с маленькими чучелками. Обернувшись, я вижу еще одну, на деревянном кольце свисающем с потолка. Искусно расположенные на ветвях птицы слегка колышутся в воздухе, создавая впечатление полета.

– Ты сама делала?

Я встаю и, подойдя к столу, рассматриваю третью диораму, испытывая не столько отвращение, сколько неожиданное восхищение. Айрис удалось так мастерски сохранить птиц, что они, даже мертвые, будто готовы в любую секунду взлететь.

– Не понимаю, почему Эдвард решил скрыть от меня твои таланты.

– Некоторые считают мое увлечение болезненным.

– Я так не думаю. У нас в гостиной лежит медвежья шкура, и есть еще несколько чучел попугаев, наследство моей двоюродной бабки. Ты должна рассказать мне, как бороться с молью. Боюсь, в попугаях ее развелось видимо-невидимо. Тебе, наверно, потребовалось немало времени, чтобы достичь такого мастерства.

– Для этого нужен не один год, – говорит миссис Норт. – А вам не хотелось бы попробовать?

– Я была бы рада показать тебе, как это делается, – добавляет Айрис.

Мне мало что известно о методах таксидермии, но представление о возне с мертвыми тканями, грубая природа обработки тушек отталкивают.

– Вряд ли я окажусь полезной. За мной никогда не наблюдалось художественных способностей.

– Какая жалость. Я бы с удовольствием тебя научила.

– Непременно приду посмотреть. – Я умолкаю. – А Эви брала у тебя уроки?

– Да, – помедлив, отвечает Айрис.

Я осматриваюсь.

– Здесь нет ее работ?

Айрис качает головой.

– Она пыталась время от времени, но даже при моем участии результаты были не самые удовлетворительные. Скорее всего, их выбросили или убрали с глаз долой.

И хотя Эдвард ясно дал мне понять, что ему нежелательны никакие разговоры о бывшей жене, я не могу остановиться.

– Внезапная смерть Эви и Джейкоба, наверно, нелегко тебе далась. Джейкобу было так мало лет. Эдвард говорил, ему исполнилось всего семь.

Какая-то искра пробежала между компаньонками, так быстро, что я чуть не пропустила, – настороженность. Эдвард, вероятно, и их просил воздержаться от разговоров на данную тему. Айрис вместо ответа низко наклоняет голову, но не произносит ни слова. Я всматриваюсь в нее, пытаясь понять, что это значит. Ее лицо непроницаемо.

Мы быстро меняем тему. Внимание Айрис не наигранно, и я решаю, что мне нравится этот серьезный, чувствительный и скромный человек. Ее чудачества скорее вызывают интерес, чем неприязнь.

С ней хорошо будет общаться, а учитывая ее явное желание угодить, никаких сложностей возникнуть не должно.

– А ты чем занималась дома? – спрашивает она.

– Приходилось много помогать матери, но когда-то давно я научилась немного играть на пианино и рисовала. Ни для того, ни для другого особых природных дарований у меня нет. – Я смотрю в окно на заснеженную равнину, где посреди льда мелькают черные пятна болот. – Больше всего я люблю гулять и, как только сойдет снег, хочу походить по пустоши. Надеюсь, ты тоже любишь гулять, Айрис. Буду рада, если ты составишь мне компанию, расскажешь о растениях, животных, покажешь лучшие места для прогулок.

Айрис молчит, опустив глаза. Вместо нее берет слово миссис Норт:

– Мисс Стоунхаус не выходит из усадьбы. Духи предупредили, что в противном случае беды не миновать.

От смущения Айрис совсем раскраснелась.

– Да, Энни, и кошмар длится уже много лет. При одной мысли о том, чтобы открыть входную дверь и спуститься по ступенькам, я впадаю в панику. Прости, но я никудышний компаньон для прогулок.

Почувствовав при виде ее стыда жалость, я вдруг смотрю на нее иначе: за неимением внешних развлечений спиритизм, вероятно, составляет для нее всю жизнь, а будущее мрачно простирается перед внутренним взором без малейшей надежды на перемены. Ничего удивительного, что она так хочет подружиться со мной.

– Мне жаль это слышать, но, надеюсь, ты все-таки выйдешь. Уверена, страхи можно победить, делая как раз то, чего мы боимся. Возможно, я смогу помочь, если ты позволишь.

– Спасибо, но духи выразились очень ясно. Если я покину Гардбридж, быть беде.

– Ну конечно же, ничего не случится.

– Один раз я пыталась, много лет назад, и вернувшись домой, почти сразу слегла с острой болью в животе, которая удерживала меня в постели несколько недель.

– Скорее просто не повезло.

– Узнав меня получше, ты поймешь, что духи говорят правду, даже если тебе не хочется ее слышать.

– Значит, ты не ездишь в город, не навещаешь друзей?

– У меня нет друзей, и я никуда не езжу, Энни. Но я вполне счастлива здесь. У меня есть Южанка, Эдвард, а теперь и ты. – Айрис смотрит в окно на лес. Интересно, слышит ли она, сколько тоски в ее словах, думаю я. – Но ты на прогулку непременно возьми трость. Болота опасны, есть гиблые места. Каждый год пропадают люди.

Беседа развивается быстро, и я все больше замечаю в Айрис неуверенность, она часто смотрит на миссис Норт, будто в поисках поддержки. Эдвард как-то назвал Айрис робкой, но я чувствую несколько иное – нестойкость. Она напоминает ребенка.

Когда часы бьют двенадцать, я поднимаюсь. Айрис, приободрившись, в очередной раз смотрит на миссис Норт и хлопает в ладоши:

– Новый ребенок, Южанка, и новая сестра. Я абсолютно счастлива.

По дороге я размышляю о необычном характере Айрис. Она не только ранима, но, как мне показалось, не совсем в своем уме. Дело не только в страхе покидать дом, в уверениях, что она слышит умерших. Если вспомнить ее постоянные взгляды на миссис Норт, то, как она иногда обрывает фразу и теряет нить, у этого должен быть другой источник. А может, она, как и я, пережила такое, от чего полностью оправиться невозможно? И вместо того чтобы проникнуться более глубокой симпатией, я испытываю неловкое чувство, как будто переживания Айрис могут бросить тень на мои собственные.

В мастерской Айрис берет нитку и вдевает ее в ушко иголки.

– Я так рада компании, а Энни – все, о чем я мечтала. Очень приятные манеры и, по-моему, легкий характер, хотя чувствуется какой-то страх. Интересно, как она жила раньше. Ей явно хочется узнать побольше об Эви и Джейкобе, что неудивительно.

– Я не очень понимаю, что говорить, учитывая настоятельные просьбы твоего брата избегать подобных разговоров, – замечает миссис Норт.

– Лучше Энни знать как можно меньше.

– Да, ты права. Меня неприятно поразило, что она не восхитилась твоими способностями.

– Да просто не поверила, пока нет, но я рада, что ее это не отпугнуло. Даже согласилась прийти на сеанс. – Айрис смотрит в окно, по которому сползает снег. – Эви и Джейкоб сегодня рядом. Духи встревожились в связи с ее приездом, я тебе говорила?

– Да.

– По-моему, она интересна. У тебя не возникло ощущения, что она избегает расспросов?

– Мне она показалась довольно открытой, но в таких делах ты, несомненно, разбираешься лучше.

– Я остро это почувствовала. Она тщательно что-то скрывает. Думаю, со временем мы все узнаем. А если она не скажет, это сделают духи. Хорошо, что Эдвард ее нашел. Надо думать, он счастлив. Я так хочу, чтобы он был счастлив. – Вдруг Айрис встает с кресла и подходит к тому месту, где сидела Энни. – Этого не было. – Айрис наклоняется и, подняв с пола, подносит к свету маленькое черное перышко. – Вот как.

– Что это?

– Любопытно, Южанка. – Айрис кладет перо на ладонь и подносит миссис Норт.

– Должно быть, пристало к ее платью.

– Возможно, но обычно перья сами собой не пристают. – Айрис идет к окну, чтобы получше рассмотреть перо. – Из всех знаков, которые подают духи, заявляя о своем интересе, самый явный – черное перо. – Она в задумчивости растирает перо между пальцами, кладет в карман и напряженно думает. – Какой странный знак, Южанка. – И, чтобы унять дрожь, она плотнее закутывается в шаль.