Черные перья

15

В окна просачивается слабый свет. Я понимаю, что должна радоваться приезду Альберта и Лиззи, но мне не удается подавить ночные чувства. Расчесывая, а затем закалывая мне волосы, Флора болтает про детей, про кухарку, желающую угостить их «чем-то особенным», как она выражается.

– Флора, а в доме есть служанки, которые не прочь подшутить?

Ее будто ударили.

– Не над хозяевами. А что вы имеете в виду?

– Кто-то оставил надпись у меня на зеркале.

– Мало кто из прислуги обучен грамоте, миссис Стоунхаус. А что было написано?

– «Смотри на меня».

Она хихикает.

– Ну, это довольно безобидно и вполне уместно, поскольку перед зеркалом мы этим и занимаемся. Вряд ли кто-то из прислуги. А Лиззи не могла?

Может, она права? Я задумываюсь, но почему-то не представляю Лиззи за таким занятием. Объяснение Флоры должно бы меня успокоить, однако я не в силах забыть уверения Альберта, что он видел кого-то в зеркале. И вот день уже испорчен.

Одевшись, я сразу же иду в детскую. Джон лежит на спине и радостно дрыгает ножками.

– Доброе утро. – Агнес встает. – Юный джентльмен скоро научится переворачиваться.

Я кладу палец ему на ладошку, он обхватывает его и тащит ко рту. Я хотела было спросить, отлучалась ли Агнес ночью, но боюсь подтверждения своим подозрениям. Боюсь думать о том, что они все будут вместе, а я отдельно.

– Приехали мои брат с сестрой, после завтрака мы придем.

– Слышала. Вы, должно быть, очень рады, миссис Стоунхаус. Конечно, приходите в любое время.

Я иду к Альберту и Лиззи. Зеркало стоит лицом к стене.

– Он иначе не засыпал, – объясняет Лиззи. – А ты ведь спал, Альберт, да?

Брат кивает, но под глазами у него темные круги, значит, спал он плохо, если вообще спал.

– Какой маленький. – Альберт хочет подержать Джона.

Дети садятся, Агнес осторожно сажает Джона сначала к Альберту на колени, потом к Лиззи. Оба страшно довольны.

– А ведь я ему дядя, – важно говорит Альберт. – И всегда буду намного, намного старше.

– Будешь, – смеется Агнес. – Это очень важное звание, как и тетя. – И она улыбается Лиззи.

Я смотрю на Лиззи. Интересно, что она помнит о том времени, когда я носила тебя. Ей было всего три года. Маловато, чтобы помнить или понимать, что происходит, утешаю я себя. Я уверена, родители не стали бы рисковать и что-то объяснять ей. Для ее же блага. Вдруг она кому-нибудь рассказала бы. Вот был бы позор. Но глядя на детей, я еще острее чувствую, что тебя нет.

Ближе к вечеру на аллее раздается стук колес. Я встаю и, оставив детей, иду к главному входу встретить мужа. Хоть на душе тревожно, согретая приездом Альберта и Лиззи, я радушно приветствую Эдварда, а заметив, как он осунулся, обнимаю его.

Он не сразу отпускает меня, и на мгновение в его глазах появляется теплота, правда, тут же исчезает.

– Твои приехали?

– Они в гостиной.

Бесси принимает у него пальто и шляпу.

– Теперь мне нужен только бренди и что-нибудь горячее. В трактире накормили ужасно.

Мы проходим в гостиную, и Лиззи с Альбертом отрываются от игрушек, чтобы поздороваться с Эдвардом. Лиззи, покраснев, делает книксен, а Альберт слегка кланяется. Появляется Бесси с бренди и горячими закусками.

– Ну что, приятель, как тебе новый дом сестры?

– Мне нравится сад и вкусная еда.

Альберт с интересом рассматривает принесенный поднос, и Эдвард, пригласив их разделить с ним трапезу, обращается к Лиззи:

– Надеюсь, ты хорошо устроилась?

– Да, – отвечает Лиззи.

– И чем вы сегодня занимались?

– Мы познакомились с мисс Стоунхаус и миссис Норт.

– Она показала нам голову дрозда и много костей.

Откровенный восторг в глазах Альберта вызывает у Эдварда смех.

– А кроме изучения костей, какие у вас планы?

– Мы поедем в город, и Энни даст нам денег, чтобы мы что-нибудь себе купили, – отвечает Альберт.

– Когда соберетесь, напомни мне, я добавлю пару монет к твоим щедротам.

Эдвард вместе с малышней зажигает лампы во всем доме, во всех его мрачных уголках, а я, перенесясь на годы вперед, представляю, что у нас будет много детей, которых я легко смогу полюбить, и Гардбридж станет пристанищем радости.

Вечером Альберт, устроившись в кровати с ротой солдатиков, не проявляет признаков тревоги, хотя зеркало по-прежнему стоит лицом к стене.

– И как вам ваш новый зять? – спрашиваю я.

– Я вообще не собираюсь замуж, – говорит Лиззи. – Но если все-таки выйду, то так же, как ты. Кроме твоего мужа, все мужчины ужасные.

– Я ни за что не выйду замуж, – говорит Альберт. – Если только за тебя.

Я обнимаю его.

– Ты ревнуешь к Эдварду?

Он пожимает плечами.

– А у нас завтра будет еще мясо?

– До твоего отъезда точно будет. А теперь спокойной ночи, – говорю я с притворной строгостью.

По пути в гостиную я что-то напеваю и захожу в комнату с желанием продлить собственную радость и поделиться ею с другими. Но Эдвард с суровым лицом ходит взад-вперед.

– Я работал недалеко от Хелмсворта и заехал навестить твоих родителей.

Я вздрагиваю от нехорошего предчувствия.

– Что-то случилось?

– Нет, они в добром здравии. – Какое-то время Эдвард молчит. – Но говорят о тебе с неуважением, Энни, что в очередной раз неприятно меня задело.

Я хочу возразить, но он жестом останавливает меня.

– Не то чтобы ругают тебя бранными словами, это скорее мое ощущение. Я ведь не идиот. Они недовольны тобой. Что породило между вами трещину?

Я понимаю, как опасен разговор, опасно признание. Мне надо отрицать все.

– Ты заметил, что меня не очень любят?

– Я всегда это видел. И думал, ты просто обманула родительские ожидания. Как в свое время моя сестра. – Эдвард подходит так близко, что я чувствую тепло его дыхания. – Но дело в другом, да? Я чувствую… Я чувствую, ты сделала что-то, с их точки зрения, ужасное. Я не знаю чего-то, что должен? Как тебе известно, у меня есть веские причины ненавидеть тайны.

Ложь серьезная, огромная. У меня даже горло заболело от глубины обмана, но я твердо намерена все отрицать.

– А почему твои родители не любили Айрис? И почему, по-твоему, к тебе относились иначе? Моему отцу ближе мальчики, чем девочки, а мать… она никогда меня не любила.

Поразмыслив, Эдвард пожимает плечами, как бы принимая мою версию, но затем смотрит прямо мне в глаза и понижает голос:

– Я рассказывал тебе об Эви. Она оказалась не той женщиной, на которой я женился. И если эта участь постигнет меня снова… Если я решу, что…

Он судорожно хватает воздух и отворачивается, но на мгновение у него появляется выражение, от которого я леденею и понимаю – отчетливо понимаю, – что совсем не знаю своего мужа.

Неделя пролетает удивительно быстро. Нужно столько всего показать Лиззи и Альберту, а Эдвард несколько раз берет их с собой на рыбалку. По вечерам мы, подавляя зевоту, играем, пока не приходит время ложиться спать. Природа, словно тоже решив поучаствовать, наворожила весеннее тепло.

Как-то утром из-за головной боли я остаюсь у себя, предоставив детей попечению Флоры. Смотрю в окна на Альберта и Лиззи, играющих в роще. Они совсем скоро уезжают, и какая-то доля моего существа хочет уехать с ними. Неужели это правда и я всегда бегу от трудностей?

Дети то появляются, то опять исчезают из виду за березами и вишневыми деревьями. Кружатся, держась за руки. Я помню эту игру. И вдруг мне не двадцать лет, а снова девять, и я с соседскими детьми, их липкие ладошки в моих, я запрокидываю голову, и надо мной вертится небо.

Дети ушли так далеко за деревья, что я вижу лишь мельтешение – то Альберт, то Лиззи. Тени падают на лица, но что-то не так. Я щурю глаза: вот Лиззи, вот Альберт… И тут мне приходится схватиться за подоконник – они не одни. С ними третий ребенок, чуть поодаль, его наполовину закрывают деревья. У меня так кружится голова, что в поисках опоры я прислоняюсь к стене, и детей опять становится двое. Я всматриваюсь до рези в глазах и, хотя вижу только Лиззи и Альберта, в памяти, будто на фотографии, худенький мальчик с пронзительными черными глазами. «Смотри на меня». Теперь эти слова не кажутся такими уж невинными. Я ложусь на кровать, пульс бьется почти в горле.

Стук в дверь, и входит Флора с чистой одеждой.

– Вам нехорошо, миссис Стоунхаус?

Неужели я так ужасно выгляжу?

– Все в порядке, – вру я.

– Но вы такая бледная. Позвольте принести вам чашку шоколада.

Флора приносит шоколад, и, прежде чем взять чашку, я жду, когда она уйдет, иначе будет заметно, как у меня дрожат руки. Я пытаюсь понять, что произошло. Может, это ребенок кого-нибудь из прислуги? Но спрашивать я не буду, потому что ответ знаю. Если бы с детьми играл кто-то еще, мне бы наверняка сказали. Там больше никого не могло быть, а значит, я все придумала. Так же, как и скрип диорамы? Я не собираюсь верить в призраков.

Сомнения не оставляют места ничему другому. Что будет, если я не смогу доверять своим чувствам? В кого же я превращусь? Опять накатывают воспоминания: тебя увезли вечером, и меня, чтобы я не сопротивлялась, чем-то напоили. Я лежала на своей кушетке у печки и смотрела, как искры превращаются в бабочек и садятся на плиту. Пыталась встать, чтобы спасти их от огня, но руки и ноги не слушались, я не могла помочь бабочкам и плакала – не из-за беспомощных воображаемых насекомых, а из-за бабочки внутри меня, подлетевшей слишком близко к пламени.

День, кажется, никогда не кончится, в голове еще стучит. После ужина, издерганная волнениями, я ложусь в постель и сворачиваюсь калачиком. Просыпаюсь от кошмара, в холодном поту. Все лампы, кроме одной, погасли, правда, и та слабо вспыхивает, словно вот-вот потухнет. Занавески раздернуты, видна луна. Я не одна. Господи, тут кто-то есть.

Я поворачиваюсь, но это не призрак. Надо мной наклонилась Айрис, я чувствую ее несвежее дыхание. Глаза угрожающе сверкают, и она почти рычит:

– Ты дотрагивалась до него. Дотрагивалась до шара.

Я отшатываюсь.

– Нет, Айрис, нет.

Но она наклоняется еще ниже и хватает меня за запястье.

– Ты трогала его.

Конечно, она не в себе, в том самом сомнамбулическом состоянии, о котором поминал Эдвард. Она спит и не видит меня, но во сне узнала, что я наделала.

Я отчаянно пытаюсь вырвать руку. У Айрис искривляется лицо, и внезапно появляется выражение точно как у моего отца.

– Ты скверная, – хрипит она. Голос исходит из самого нутра. – Скверная, скверная девчонка и будешь наказана.

Как-то отец ударил меня кулаком в живот, я скорчилась, а потом раздался хруст – порвался рукав, когда он потащил меня по полу. «Скверная, скверная девчонка».

Я дрожу, но продолжаю выворачиваться. Я не хочу будить Айрис. Не дай бог, проснувшись, она вспомнит свои слова.

Вдруг хватка ее ослабевает, руки обвисают, и, развернувшись, она тихо, неуверенно выходит из комнаты.

Я никак не могу прийти в себя. Сквозняк тянет в комнату затхлые запахи. От злости и страха я чуть не плачу, но тут тихонько начинает поскрипывать диорама, и я, зажав уши руками, твержу себе: «Там ничего нет. Там ничего нет».