Черные перья

14

Марша первая в моем списке, и после завтрака я, позвонив в колокольчик, зову ее.

Сразу видно: она понимает, что попала в переплет.

– Марша, судя по всему, ты распространяешь какие-то сведения про мисс Стоунхаус.

Щеки ее краснеют.

– Пожалуйста, повтори.

Она медлит.

– Я просто повторила то, что мне рассказывала мать.

– Понятно, прислуга всегда не прочь посплетничать о хозяевах, но, по-моему, там что-то серьезное.

– Моя мать была горничной Аннабел Стоунхаус, матери мисс Стоунхаус, она обмывала ее после пожара. – Марша с трудом сглатывает. – И она говорила, на ней были синяки.

– Какие синяки?

– Она говорила, страшные.

– Ты хочешь сказать, миссис Стоунхаус упала и ушиблась?

– Она говорила, это не от падения.

– Лучше ты повторишь мне слово в слово, что говорила тебе мать, Марша.

Та краснеет еще сильнее.

– Она говорила, это ее дочь… мисс Стоунхаус.

– На каком основании она так решила?

– Видела.

– Видела, как мисс Стоунхаус избивала миссис Стоунхаус перед смертью?

– Не прямо перед смертью, а долгие годы. Она говорила, мисс Стоунхаус часто злилась на мать, щипала ее, кусала.

Я с сочувствием думаю об Айрис, несчастной, заброшенной девочке. Может, она и давала волю эмоциям, но я не могу себе представить, чтобы она причинила матери серьезный вред, если вообще когда-нибудь ударила.

– Она была ребенком, Марша. Если иногда и щипала мать, то уже давно вышла из того возраста. А кроме того, это слишком личное, чтобы сплетничать по всему дому.

Губы у Марши дрожат.

– Значит, вот в чем дело. Что-нибудь еще? Лучше все рассказать сейчас, Марша.

– Через несколько дней после смерти Аннабел Стоунхаус ее нужно было переодеть. Ждали фотографа, сделать последний снимок.

– Так.

– И, раздев ее, мать обнаружила на шее синяки.

– После смерти цвет тела меняется. Она не могла ошибиться?

– Она говорила, это были ужасные кровоподтеки. Она решила, миссис Стоунхаус убили, а потом подожгли дом, чтобы скрыть следы.

Я в недоумении качаю головой.

– Если синяки правда были такие ужасные, почему твоя мать никому их не показала? Ничего никому не сказала?

– Я думаю, семья хотела, чтобы миссис Стоунхаус обрела покой.

– Но ты же знаешь, что мисс Стоунхаус не исполнилось и тринадцати, когда умерла ее мать, а чтобы убить человека описанным тобой способом, требуется немалая сила. Девочка ее возраста не могла такого сделать. – Я говорю ледяным тоном. – Чудовищное обвинение, и я поражена, как твоя мать позволила тебе работать здесь, считая, что одна из хозяек дома способна на убийство.

Марша молчит.

– Если бы ты была моей дочерью, я не стала бы подвергать тебя опасности. Не верю ни одному твоему слову.

Марша начинает плакать.

– Марша, – несколько смягчаюсь я, – такие тяжкие обвинения нельзя предъявлять бездоказательно. Если слухи распространятся, репутации мисс Стоунхаус будет нанесен тяжелый удар.

– Простите, – рыдает служанка.

– Ты боишься мисс Стоунхаус?

Она качает головой.

– Она кажется тебе человеком, который может убить?

Марша опять качает головой.

– Ступай и вытри слезы. Меньше всего я хочу, чтобы твои разговоры дошли до мисс Стоунхаус. Ты можешь представить себе, как она будет переживать?

– Вы меня уволите?

– Пока не знаю. Пожалуйста, позови ко мне миссис Норт.

Марша кивает, утирает нос и торопливо уходит.

Я сажусь, откидываю голову и закрываю глаза. Вспышки Айрис, конечно, не могли привести ни к чьей смерти, и все же от того, что я услышала, становится не по себе. Вспоминаю рассказ миссис Норт о неестественно сильной привязанности девочки, которую постоянно отталкивали.

Приходит миссис Норт.

– Я узнала кое-что необычайно тревожное об Аннабел Стоунхаус, – говорю я.

– Что именно? – В глазах миссис Норт неподдельный интерес.

– Мне сказали, на теле покойной видели сильные повреждения. Поговаривают, она была убита до пожара и убила ее Айрис.

– Кто вам такое сказал? – резко спрашивает она и тут же краснеет от своей резкости.

– Марша.

– Ах, эта… Я хорошо знала ее мать. Сколько помню, та тоже была болтушкой. Мистер Стоунхаус будет в бешенстве, узнав об этом.

– Я, разумеется, не поверила, но хотела бы знать, что тогда случилось. Вы же были в доме.

– Прошло столько времени. – Миссис Норт, задумавшись, какое-то время молчит. – Да, Аннабел Стоунхаус часто ходила с синяками, но Марша наверняка не сказала вам, что в последние годы из-за рака у нее изменился цвет кожи. Уверяю вас, никто никого не бил. – От негодования она шумно дышит. – Бедная Айрис. Как будто ее репутация и без того не страдает. Как будто она могла кому-то причинить вред, тем более матери, которую обожала.

– Но вы же говорили, у нее бывали сильные припадки.

– А у кого их не бывает? О, как это несправедливо! – Бывшая няня Айрис чуть не топает ногами.

– Да, конечно, – говорю я.

Миссис Норт шумно дышит, и румянец отступает.

– Простите, если мой ответ показался вам резким. Мне всегда приходилось бороться за мисс Стоунхаус.

– Мне сказали, кровоподтеки видели и на шее Аннабел Стоунхаус.

– Да, у нее часто были синяки на шее. И знаете почему?

Я качаю головой.

– В свое время миссис Стоунхаус уделяла много внимания своей внешности. Когда требовалось, я помогала ей одеваться и нередко видела гематомы на ребрах от тесного корсета и на шее от ее любимых высоких воротников. Они ей не мешали, думаю, она просто не обращала на них внимания.

Я вконец измучена.

– Спасибо.

– Тогда я поговорю с Маршей и миссис Форд. Вопрос нужно решить немедленно, прислуга должна убедиться, что все это чудовищная неправда. Боюсь, мы не можем оставить девушку. Такой человек, глядишь, скоро всех нас обвинит в воровстве, объявит жуликами, да еще растрезвонит на весь свет.

– Согласна.

– Мне страшно подумать, что сказала бы мисс Стоунхаус, услышав эти ужасные, ужасные слухи. Пожалуйста, простите мою эмоциональность. Надеюсь, я не позволила себе никакой неосторожности.

– То, как вы защищаете Айрис, достойно восхищения. Я бы многое дала за такую преданность.

Лицо миссис Норт смягчается, и она хлопает меня по руке.

– Полагаю, вы знаете, что мы все за вас горой. Ну, довольно об этом. – И, наклонив голову набок, она тяжело вздыхает. – Меня не перестает изумлять, сколько драм может разыграться в доме, где так мало людей. Что ни день, то одно то другое.

После ее ухода я поворачиваюсь к окну, и тут до меня доходит. Миссис Норт, конечно, убедительно защищала Айрис, но сейчас вспоминается мгновение, промелькнувшее так быстро, что я даже не уверена, было это на самом деле или нет. Передавая миссис Норт предположение Марши об убийстве Аннабел Стоунхаус, я не заметила в ней никакого потрясения, скорее ужас, который испытывают люди, понимая, что надежно спрятанная правда готова выйти наружу.

Мелькают дни. Марша ушла, ее место заняла другая служанка, а мои мысли заняты скорым приездом Альберта и Лиззи. Но только в пятницу экипаж наконец-то заезжает на аллею, и я выбегаю встретить их.

Детям помогают сойти. Альберт трет глаза, но Лиззи, хоть и заспанная, с благоговением смотрит на Гардбридж. Я и не подозревала, как соскучилась по ним, и улыбаюсь чуть не плача.

– Альберт, Лиззи. – Я обнимаю их, вдохнув такие знакомые запахи.

Альберт подрос, черты лица стали четче, заострились, щеки начали терять детскую припухлость. Лиззи тоже вытянулась, лицо приобрело некоторую резкость. Я наблюдаю за ними, стараясь уловить перемены, особенно в Альберте, чья чувствительная природа жестоко страдает от гнетущей воли отца.

– Как вы? – спрашиваю я. – Я скучала. Очень. Всех оставили в добром здравии?

Лиззи вываливает последние домашние новости. Альберт робеет, замыкается, проведенное врозь время прибавило ему нерешительности. Когда я завожу его в дом, он, распахнув глаза, смотрит на широченные коридоры, но в гостиной по-прежнему садится рядом поближе ко мне с серьезным видом.

– А можно увидеть маленького? – спрашивает Лиззи.

– Конечно.

Пока я веду их наверх, потом по многочисленным коридорам, они взбудораженно обсуждают новый для них дом.

– Тут как в замке, – заявляет Альберт.

– А малыш далеко живет, – говорит Лиззи, с любопытством взглянув на меня.

В детской никого нет.

– Где же Джон? – спрашивает Альберт.

Я не могу этого объяснить, однако знаю, что он с Айрис, и перевожу дух.

– Наверно, со своей тетей.

– Пойдем туда? Я хочу на него посмотреть, – говорит Альберт.

– Не сейчас, – остужаю его я. – Ему скоро ложиться спать.

– Ты будешь его укладывать? – спрашивает Лиззи.

– Для этого у меня есть няня Агнес.

– А Джон не против? – не унимается Лиззи.

– Нет. – У меня сжимается сердце. – Я покажу вам, где вы будете спать и играть. Там много игрушек.

Этого достаточно, чтобы отвлечь детей от Джона. Они возбужденно осматривают свои комнаты. Внимание Альберта сразу же привлекает лошадка, Лиззи в восторге от игрушечных коров и овец.

Я присаживаюсь на кровать и не могу на них насмотреться.

– Что нового дома?

– Теперь твою работу делает Эллен.

– Но она не как ты, – надувшись, говорит Альберт. – Дергает меня за уши, все время гонит и обзывает назойливой букашкой.

– О, Альберт, – закатывает глаза Лиззи. – Эллен хорошая. У нее столько дел, а ты мешаешься под ногами.

– Вы не привезли мне писем? Может, вас просили что-нибудь передать? – спрашиваю я. – Мама или папа?

Лиззи расчесывает волосы понравившейся ей кукле, а потом одевает ее в платье.

– Папа сказал, он надеется, что ты ведешь себя хорошо.

– От мамы ничего?

А чего я ожидала? Неужто подарка для моего сына, ее законного внука?

– Она этого не заслужила, – передразнивает Альберт отца.

– Тихо! – шипит на него Лиззи.

Я жалею, что спросила.

– У тебя все хорошо? – негромко спрашивает Лиззи, когда внимание Альберта полностью поглотили игрушки.

– Разумеется, – отвечаю я, задумавшись, почему не возмущаюсь предположению, будто у меня что-то может быть не хорошо. Меня обдает волна отчаяния и злости. Я никогда не смогу им угодить.

– У тебя добрый муж? Он тебя уже нарисовал?

– Да, пойдем, я тебе покажу.

Мы идем обратно, Альберт прихватил с собой солдатиков.

В мастерской они ахают и охают.

– О, Энни! – восклицает Лиззи. – Так здорово! А как это – быть замужем за художником? Ты показывала ему свои рисунки?

Я смеюсь.

– Нет. Боюсь, по сравнению с Эдвардом мои способности весьма скромны. Он последний, кому я покажу эту мазню. – Я веду детей к своему портрету и с гордостью говорю: – Вот.

Они смотрят, затаив дыхание.

– Я тоже хочу быть такой красивой, – говорит Лиззи. – Это нечестно.

– Может, ты будешь еще красивее, когда вырастешь большой, как Энни, – предполагает Альберт.

– Заткнись, – огрызается Лиззи.

Я поправляю ей выбившуюся прядку волос:

– По-моему, Лиззи, ты очень красивая. Я подберу тебе кое-какую одежду, возьмешь домой, подгонишь на себя.

Остаток вечера, даже в компании с любимыми братишкой и сестренкой, длится слишком долго, и я с облегчением вздыхаю, когда пора укладываться.

Флора приносит горячей воды, но я сама умываю, расчесываю и переодеваю Альберта в ночную рубашку. Его запах переносит меня домой и пробуждает нежность.

Лиззи при помощи Флоры переодевается в спальне, наконец оба лежат в кроватках. Я зажигаю свечи и хожу по комнате, собирая разбросанную мальчишескую одежду. Дети шепчутся.

– Шептать необязательно, – говорю я. – Вас здесь никто не услышит. – Наклонившись, я целую Альберта в щечку, и меня накрывает волна любви. – Спокойной ночи.

– Папа говорит, ты с ним слишком нянькаешься, – поддевает сестра.

Я подхожу к ней и тоже целую, поправив одеяло под подбородком. Лиззи делает вид, что уворачивается, но на самом деле довольна.

У двери я оборачиваюсь. Личико Альберта на подушках такое маленькое.

– А можно я буду спать с тобой? – спрашивает он.

Если Эдвард вернется раньше и придет ко мне, он не будет в восторге.

– Тебе здесь не нравится? С таким замечательным камином?

Альберт смотрит на меня широко открытыми глазами.

– Нет.

Я смеюсь.

– Но здесь же теплее, чем дома, и такая удобная кровать.

– Мне не нравится, – твердит он.

– Тс-с, – шипит Лиззи.

– Почему? Это правда.

– Что?

– Там… – Он переглядывается с сестрой.

– Что?

– Мальчик. Он смотрел на меня из зеркала… Это был не я.

Я невольно перевожу взгляд на зеркало.

– Ты о чем? Кто там был?

– Не знаю. – И Альберт озадаченно морщит лоб.

Я делаю шаг назад, как будто его слова опалили меня, но спокойно отвечаю:

– Ну какой мальчик, Альберт, ты ошибаешься.

Смотрю на Лиззи. Та молча сосет кончик косички.

– Попроси Лиззи оставить свет.

– Я уверена, это была просто игра теней, но все же, Лиззи, пожалуйста, оставь свет.

Теперь комнату освещает только огонь камина и одна лампа. Солдатики, которых Альберт выстроил на сундуке, и столы отбрасывают слабые тени, и на миг мне кажется, будто на меня смотрит Джейкоб. «Перестань, – говорю я себе. – Немедленно перестань». Выдавив улыбку, я еще раз желаю детям спокойной ночи и закрываю дверь.

В холле ненадолго останавливаюсь. Настенные лампы горят неровно, ветер носится по болотам, стучит дверьми, покоробившимися от холода и неплотно прилегающими к косякам.

Слова Альберта тяжело давят на меня, и тем сильнее, чем упорнее я пытаюсь их опровергнуть. «Ерунда», – говорю я себе и вспоминаю, как в ночь сеанса мне на мгновение показалась человеческая фигура в конце коридора. Но Альберт имел в виду другое. Если… А если это действительно было? И я чувствую, что, согласившись с этой мыслью, я умру от страха, бороться с которым сил не будет.

Вокруг меня, создавая причудливые тени, расплывается чернота. Сердце бьется слишком быстро, не так, как при обычной быстрой ходьбе. У комнаты Эви я останавливаюсь. За дверью как будто стук? Я опять пробую открыть дверь. На сей раз звук другой, но я отчаянно надеюсь, что это ножка стола постукивает об пол на сквозняке, а не что-то совсем другое. И я иду к себе.

Собравшись ложиться, я вдруг слышу скрип диорамы. Но я же вынесла ее в другую комнату. Точно помню, несколько дней назад я придвинула к шкафу стул и вынула диораму.

Я опять открываю дверцу. Все оказывается хуже, чем я думала. Шкаф пуст. Я прислушиваюсь, сжимая руки так сильно, что ногти впиваются в ладони, но скрип кольца на крюке отчетливый. Как такое возможно? Или за стеной еще одна диорама? Я подхожу к окну. Ветер швыряет на стекла струи дождя. За серовато-белыми ветвями деревьев на поверхности пруда блестит глаз луны.

И тут я чувствую, сзади кто-то есть. Я не в силах пошевелиться. Если обернусь, то увижу, как Джейкоб с белым, под цвет березовой коры, лицом с ненавистью смотрит на меня из тени мертвыми глазами. Собрав все силы, я быстро оборачиваюсь.

В комнате никого. Позвонив, я усаживаюсь за туалетный столик и, распустив волосы, начинаю их расчесывать. Свеча выхватывает что-то на зеркале – слова, написанные пальцем, испачканным сажей. Сжавшись от страха, я поднимаю подсвечник и провожу пламенем по стеклу. Если сделать это быстро, все исчезнет. Но надпись не пропадает. Я откидываюсь на спинку стула, и все внутри меня опускается.

«Смотри на меня», – написал кто-то. Смотри на меня.