Черные перья

21

Джордж уносит диораму, и я, спустившись, устраиваюсь у камина. Входит Эдвард в дорожном костюме.

– Я уезжаю, Энни.

Он ждет моей реакции, однако я не в состоянии ни сказать, ни спросить ничего путного. Мне едва хватает сил на вежливый ответ. Он смотрит на меня с таким недовольством, что я вздрагиваю, а затем резко разворачивается и почти выбегает из комнаты, не произнеся больше ни слова. Чуть позже в комнату влетает Айрис. Она воодушевлена, что еще больше портит мое и без того скверное настроение. Я отворачиваюсь. Неужели ей совсем наплевать на ту, кого она называет сестрой?

При виде меня у нее на лице появляется беспокойство, правда, оно тут же исчезает. Не успеваю я открыть рот, как Айрис говорит:

– Я отправила миссис Норт по делам и решила посидеть с тобой. Только и думаю о том, что ты мне рассказала. Надо поговорить. Да, я знаю, ты дотрагивалась до шара, а значит, у тебя появилась способность вызывать духов так, как я не умею.

Она знает. И что еще она знает? Как она может так легко говорить об этих ужасных мерзостях?

– Я вижу, ты не хочешь разговаривать, но хотя бы выслушай, Энни, пожалуйста.

– Я хочу только одного – чтобы он ушел.

Она наклоняется ко мне.

– Но это же дар. Бесценный дар. Подумай сама, ведь если ты можешь вызвать Джейкоба, то и других тоже. Я бы все отдала за такую возможность.

– Нет, Айрис. Категорически нет. Я ни за что не стану этого делать.

– Но ты можешь вызвать мою мать. – Она переводит дыхание. – Мою мать, Энни. – Глаза ее сверкают. – Ты не знаешь, что значит терять, да и откуда бы?

Похоже, она обезумела.

– Зачем тебе звать мать? Призрак – это не человек.

– Я зову ее со дня смерти. Но она не идет. Если вызовешь ты, это для меня важнее всего на свете.

Я вспоминаю шкатулку с посланиями. «Прости меня».

– Что ты хочешь ей сказать?

Но Айрис мотает головой.

– Нет, не могу, – говорю я. – И потом, откуда тебе знать, что если я еще раз дотронусь до шара, придет именно твоя мать? Я не звала Джейкоба, однако ко мне приходит он.

– Но я тоже буду держать руку на шаре.

– Ты просишь у меня невозможного. Я не могу принять в этом участия.

Айрис улыбается странной улыбкой, которую мне не разгадать.

– Но примешь.

Я повышаю голос:

– Нет! И если я вызвала Джейкоба, ничего хорошего или полезного в этом нет. Никому никакой радости. Нельзя этого делать. Я нутром чую.

Мне вспоминается ночь первого сеанса, стекло под рукой, боль в животе и сожаление, глубочайшее сожаление, что я дотронулась до шара. От мучительных угрызений совести хочется плакать, но от нехорошего предчувствия я будто заледенела.

– Да, Энни. И ты сделаешь еще кое-что. Когда придет Джейкоб – а он обязательно придет, – ты приведешь его ко мне. Понимаешь, он должен был прийти ко мне. Не только потому что мы связаны узами кровного родства, но и потому что я знаю, как общаться с умершими.

– Ты сумасшедшая.

– Если Джейкоб пришел, значит, у него есть на то причина. И мне надо знать какая. Во время следующего сеанса я попрошу миссис Норт нас оставить. Мы вместе возьмемся за шар и вызовем мою мать. А когда к тебе в следующий раз придет Джейкоб, ты приведешь его ко мне. – Айрис лезет в карман и протягивает мне шкатулку.

– Что это?

– Открой.

Внутри свеча и перо.

– Сегодня вечером ты зажжешь эту свечу и оставишь перо под дверью. Это приглашение Джейкобу.

Я мотаю головой.

– Я все тебе сказала. Я не стану делать ни того ни другого. И даже если заговорю с ним – а я не собираюсь, – то лишь попрошу его оставить меня в покое. Скверно все это.

На долю секунды лицо Айрис искажается от злости.

– Ровно наоборот. Это чудо. Нет большего дара.

– Я не стану этого делать.

– Станешь. – Во взгляде ее ни тени сомнения.

Я поражаюсь переменам, произошедшим с Айрис. Куда только подевалась дружба, любезность, а с ними и моя симпатия к ней. Пошатываясь, я встаю.

– Я пойду.

– Сядь.

Я делаю несколько шагов, но Айрис встает у меня на пути.

– Сядь. Ты меня выслушаешь.

Я покорно сажусь в кресло.

– Я знаю твою тайну, Энни.

Внутри у меня все леденеет, но лицо остается бесстрастным. Айрис невесело улыбается и опускает взгляд мне на солнечное сплетение.

– И давно знаю. Мне духи сказали.

– Но у меня нет никакой тайны, – лгу я.

– Тебе ее не скрыть. Даже сейчас все так очевидно, как если бы ты прижимала своего первого ребенка к груди. Дурочка ты, Энни.

От ужаса у меня кружится голова.

– Что же ты за сестра?

Вспыхнув, она отворачивается. Тени скользят по комнате, и начинается ночь – как тать крадется она из-под карнизов и распахивает двери, через которые в комнату могут проникнуть любые кошмары. Айрис смотрит в окно, на слабо намеченный контур луны.

– Так что бери свечу и перо. Сделай, и я ничего не скажу Эдварду.

Едва сдерживая слезы, я беру шкатулку.

Айрис встает, поправляет юбку и смотрит мне прямо в глаза.

– А ночью позови Джейкоба и веди его ко мне.

И она уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Видеть кого-либо еще выше моих сил, поэтому я беру пальто и ботинки. Опустившиеся на пустошь сумерки превратили ее в тень. Совсем скоро наступит ночь. Я пытаюсь отогнать ужас быстрой ходьбой. В Гардбридже, несомненно, водятся привидения, но как быть с Айрис? Я силюсь понять, как она могла в мгновение ока превратиться из друга во врага, а я – так в ней ошибиться. Боль стискивает грудную клетку не только от того, что я потеряла человека, но и от предъявленных мне требований.

Я не могу выполнить ее просьбу. Однако тогда она наверняка выдаст мою тайну мужу. Он меня прогонит? Я вспоминаю Эви, ее отчаянный побег и вынужденное возвращение. Думал ли Эдвард только о Джейкобе? Если бы Эви бежала одна, стал бы он искать ее? И вдруг меня пронзает мысль, что я могу потерять Джона.

Не находя себе места от смятения и страха, я вдруг чувствую нечто совершенно иное – любовь. Любовь к Джону, которая так долго таилась под спудом. Я замираю, закрываю глаза, и она накатывает волной, которая вынесет меня на берег после долгих морских скитаний. Любовь. О, Джон.

На обратном пути ветер доносит до меня с пустоши запах дрока и голоса собирающихся на покой зябликов и свиристелей. Подходя к Гардбриджу, я решаю выполнить требование Айрис. Бывает кое-что и похуже. Теперь я знаю.

Дома я прошу Агнес принести Джона и жду, пока она уйдет, поскольку понимаю, что не смогу скрыть счастья, прижимая его к груди, как и слез из-за каждого упущенного мгновения. Я не могу надивиться чуду, и ужас на время отступает.

Мы прощаемся с Флорой на ночь. Дрожащими руками я ставлю на кровать шкатулку Айрис. Свеча темнее тех, что используются в доме, жирная, пожелтевшая от грязного налета, с черным фитилем.

Чиркнув спичкой, я, глядя на капающее сало, нагреваю низ и закрепляю свечу в подсвечнике. Она в самом деле горит ярче, чем другие свечи, или я все придумываю?

Блестящую поверхность пера покрывает пыль, оно вызывает у меня неприязнь. Я кладу его под дверь и, замерев, прислушиваюсь к дому, вдыхаю ночные запахи. Меня начинает колотить.

Затем я иду к кровати и капаю в стакан снотворную настойку. Хотя бы укроюсь в забвении. Горящая свеча издает резкий, как будто знакомый запах, но я не могу определить, что это за цветок или травка. Решив не мучиться пустым вопросом, я ложусь под одеяло и смотрю на тени, играющие на потолке. Сознание начинает расплываться. Я закрываю глаза. Что будет, то будет.

Мне снится сон. Я иду по коридору к круглому окну. Я не одна. Время от времени я опускаю взгляд на свою руку, сцепленную с другой.

– Мама, – говорит он. – Мама.

И слово раскачивается маятником, туда-сюда, как в песне. В коридоре раздается звон стеклянных чаш Айрис, и я говорю ему:

– Ты проделал долгий путь.

– Если измерять расстояние сердцем, то оно небольшое.

Я задумываюсь.

– Тебе надо обратно.

– Но как я могу оставить тебя?

Ответа у меня нет. Я поднимаю голову и показываю наверх. Над нами не потолок, а небесный свод, и со звезд, подобно снегопаду, выстилая землю ковром, плавно опускаются перья.

Я просыпаюсь. В воздухе терпкий запах свечи. Что-то разбудило меня, что-то конкретное. Свеча горит ярче прежнего, огонь шипит и плюется. В голове все путается, перед глазами плывет. Я смотрю на дверь – закрыта. Но в комнате неестественно холодно и как-то странно давит воздух. Полная тишина. Я не одна. Он здесь. Мне остается только смотреть, а он будет стоять и таращиться на меня слепыми, мертвыми глазами.

Пламя разгорается, теперь мне видно все. Я открываю рот в беззвучном крике. Вон он стоит, в углу. Это не галлюцинация. Очертания фигуры смазаны, лицо нечеткое, но он здесь. Я не могу пошевелиться и чего-то жду: что раздастся мой голос или он, этот умерший ребенок, подойдет и дотронется до меня. Я ощущаю его ответный взгляд. Но прежде чем мне издать какой-то звук, он идет к двери, поворачивает ручку, открывает дверь и кивком зовет меня. И, несмотря ни на что, несмотря на весь ужас, я откидываю одеяло и встаю.

Дрожа от страха и холода, набрасываю халат и выхожу в промерзший коридор. У лестницы останавливаюсь. Мне надо отвести его к Айрис. Помедлив, я уже было сворачиваю к ней, но ребенок, не обращая на меня внимания, спускается и идет по темному холлу.

Мы проходим судомойню, гардеробную, прачечную, кладовки и, открыв грубую деревянную дверь, ведущую на задний двор, где днем в поисках пропитания бродят куры, оказываемся на морозном воздухе. По небу разбросаны яркие звезды. Тяжелая луна золотит края черного облака.

Он останавливается и ждет меня.

Мы обходим двор и направляемся к арке, откуда открывается вид на реку. Остановившись, он поворачивает голову на шум воды. Может, хочет вернуться в воду, откуда пришел, и забрать меня с собой? Но мне не страшно. Я представляю стремительный поток и в каком-то отчаянии даже испытываю радость: под водой мне предстоит увидеть не каменистое дно, а другой мир, который точно существует – теперь я знаю. По лицу текут слезы. Я думаю о тебе, о Джоне, преданном в первые месяцы своей жизни моим сердцем. Возможно, смерть – именно то, чего я заслуживаю. Но ребенок идет не к арке, а к северному крылу, и, открыв дверь, заходит в него. Луна, пробиваясь в грязные окна, еле освещает коридор. Я удерживаюсь на ногах каким-то чудом.

Ребенок минует лестницу и идет дальше по коридору. По каменному полу, вытекая из незаделанной щели, бегут ручейки воды. Какой-то зверек, метнувшись из угла, перебегает дорогу. Я не вздрагиваю, вообще не реагирую, просто иду дальше. Но бездонная тьма делает стены невидимыми, и я уже почти не различаю провожатого. Шарю рукой, чтобы на что-то опереться.

Впереди, очерчивая контур окна, слабый свет. Свернув в другой коридор, мы по черной лестнице поднимаемся на второй этаж, доходим до мансарды, залитой рассеянным светом через стеклянную крышу. Там еще одна лестница – на чердак. Поднявшись по ней, ребенок оборачивается и машет мне, но луна зашла за облака, и чернота становится опасной.

Я ставлю ногу на склизкую от сырости ступеньку, соскальзываю и чуть не падаю. Перил нет. Если я сверну себе здесь шею, кто меня найдет? Или того хуже, сломаю ногу и не смогу дойти обратно. И, сойдя с лестницы, я смотрю, как он уходит. Тишина. Вглядываясь в темноту, я вдруг чувствую, что его больше нет, но вместо облегчения приходит странное опустошение.

Я почти наощупь возвращаюсь в центральную часть дома, тихо закрыв за собой дверь. Очутившись в своей комнате, снимаю промокшую, испачканную ночную рубашку. Даже затуманенный рассудок говорит мне, что ее надо спрятать. Я открываю шкаф, где висела диорама, и кладу ее туда. Затем, надев свежую, ложусь в постель и закрываю необычно отяжелевшие веки. Вдруг я понимаю, что в руке что-то зажато. Разжимаю кулак и вижу черное перо, которое дала мне Айрис. Не помню, чтобы я поднимала его.

Айрис не может уснуть. Ей хочется, чтобы поскорее наступило полнолуние и она могла принести шар. Чтобы духи сказали ей больше, но они как будто тоже ждут возвращения Джейкоба в Гардбридж.

Рядом лежит открытая тетрадь, хотя писать туда нечего. Айрис представляет, как Джейкоб идет по коридору к комнате Энни, останавливается перед дверью. Неужели Энни не понимает, что бояться не надо? И все-таки… все-таки… почему он вернулся? Что он хочет сказать?

Она вспоминает ночь гибели невестки и племянника и, дрожа, плотнее закутывается в шаль. Есть вещи, которые лучше не разглядывать.