Черные перья

3

Пообедав в одиночестве, я нахожу Агнес и усаживаюсь с Джоном. Всякий раз я подмечаю в нем что-нибудь новое: то ямочку на щеке, то способность чуть дальше отводить большой палец. Но сегодня я слишком быстро понимаю, что не гожусь для своей роли; вместо радости и любви драгоценная ответственность вселяет в меня чувство вины и смущение. Не могу не думать о тех минутах и часах, в которых мне было отказано. Укачивая Джона, я думаю: а ты в пять месяцев был таким же? С такими же темными волосами, светлыми глазами, улыбкой? С каждым годом Джон будет расти, занимать твое место и все сильнее напоминать мне, что ты зовешь мамой другую женщину. Когда Джон начинает капризничать и Агнес объявляет, что пора его кормить, наступает облегчение.

Я иду в гостиную, сажусь перед камином и не испытываю никакого удовольствия оттого, что впереди свободные часы, – лишь беспокойство. Больше всего я радовалась, что буду проводить много времени по полному своему усмотрению, но реальность обманула ожидания. Я смотрю в окно. На фоне заснеженных болот сквозь дымку просматривается замерзший папоротник, будто вырезанный из бумаги. Я раскладываю купленные в Бате бусы, но внимание постоянно отвлекается на лениво падающие хлопья снега.

Хотя Эдвард уверяет, что мне еще нужно время прийти в себя, я звоню и, подвязав юбки, прошу принести пальто и ботинки.

Морозный воздух щиплет щеки, снегопад скрадывает резкие очертания холмов и болот. Вдалеке слышно тявканье. Я иду по свежему снегу к пруду, обрамленному заиндевевшим камышом. Вода будто вытолкнула всю чернь глубины к заледеневшей поверхности. Представляю, как щука или карп вяло мутят хвостом придонный ил, и вдруг в сознании возникает образ Эви – ее лицо, созданное кистью Эдварда, пробивается сквозь толщу воды навстречу смерти. Я смаргиваю.

Налетевший с холмов ветер тяжко дышит в дубраве. Высится громада Гардбриджа, отбрасывая неровные тени и темные пятна туда, где их не должно быть. И тут я чувствую, что за мной наблюдают.

Резко обернувшись, поднимаю глаза на дом. Кто-то смотрит на меня из окна. Посчитав окна, начиная со своего, я понимаю, что это комната Эви. За стеклом слишком темно, виден только силуэт, но он слишком маленький для Айрис или миссис Норт. Незнакомая мне младшая горничная? Не знаю почему, но я вздрагиваю и сознательно отвожу взгляд.

Часы идут, через неплотные стыки и свистящие щели в дом просачивается молочный ночной холод, неся с собой неуютность болот и неумолчный ветер, под ударами которого деревья гнутся, будто живые существа с подагрическими суставами и искривленным позвоночником.

Мы ужинаем, свечи опять поблескивают на серебряных подсвечниках.

– Я была рада повидаться сегодня с Айрис. Ты не рассказывал о ее способностях. Боялся, я буду против?

Эдвард какое-то время молчит.

– А ты против?

– Нет, но ты же понимаешь, я никогда не поверю, что можно разговаривать с умершими.

– Ты думаешь, она ненормальная? Или врет?

– Конечно нет. Многие такое утверждают. Мне кажется, она очень хочет верить и, возможно, считает, что так и есть.

– А если бы ты знала раньше, это повлияло бы на твое желание здесь поселиться?

– Отнюдь. По-моему, это интересно.

Эдвард сухо смеется.

– Твой отец ответил бы иначе.

– Я не мой отец. И я согласилась присутствовать на следующем сеансе.

– Хорошо. Я хотел спросить, решишься ли ты.

– Почему это для тебя важно?

– Я беспокоюсь об Айрис. Неплохо, если кто-нибудь будет знать, что там происходит.

– Но почему я? Если надо знать, почему не пойти самому?

– Мужчин не приглашают. Очевидно, у них не та энергия. – Эдвард иронично улыбается. – Я могу на тебя рассчитывать?

– Конечно, хотя мне не хотелось бы шпионить.

– Речь не об этом. Айрис – моя сестра, и я переживаю за нее. Просто хочу понять, могут ли сеансы ей, по твоему мнению, повредить.

Я раздумываю.

– А как они могут ей повредить?

– Она уже в детстве впадала в состояние наподобие транса, не помнила себя, уходила из дома, а а в последнее время все становится только хуже. Миссис Норт пытается скрывать, но меня не проведешь. Еще Айрис страдает лунатизмом. Я часто работаю допоздна и все вижу. Это происходит все чаще.

– И ты полагаешь, причиной тому сеансы?

– Несомненно.

– Бедная Айрис. Я скажу, если замечу что-нибудь нехорошее. Ты думаешь, она действительно разговаривает с духами?

Эдвард медлит с ответом.

– Я не верю, что умершие являются в полнолуние и бродят по Гардбриджу, как гости на рождественском приеме. Но должен признать, Айрис иногда демонстрирует жутковатую способность узнавать правду из ниоткуда.

Если и так, то она, разумеется, просто хорошо разбирается в людях и делает верные догадки, но я скрещиваю на животе руки, как будто можно увидеть то, что я утаиваю.

Эдвард разглаживает на коленях салфетку.

– Спасибо. Я не был уверен, как ты среагируешь, узнав о сеансах. Важно, чтобы вы подружились. В такой маленькой семье, как наша, хорошие отношения намного облегчают жизнь, если складываются.

Я чувствую давление и вспоминаю неохотные ответы Айрис на вопросы об Эви. Возможно, они не ладили, и потому Эдвард хочет расположить меня к своей сестре.

– С удовольствием буду проводить с ней время. Ты еще не рассказал, что она боится выходить из дома.

– Бедная моя сестра. Я настолько свыкся с ее состоянием, что просто забыл.

– Знаешь, горю можно помочь. Если Айрис захочет, я бы попыталась уговорить ее погулять, хотя бы ненадолго.

– Желаю удачи. Нам не удалось.

– Какое несчастье.

– Но тем не менее она счастлива, тебе не кажется?

– Может быть. Мне показалось… – Я осторожно подбираю слова. – Мне показалось, с ней случилась какая-то беда, и она утратила стойкость.

– Почему ты так решила?

– Точно не знаю. Чувствуется какая-то болезненность.

Эдвард смотрит так, как будто открыл во мне что-то ему неизвестное.

– Наша мать умерла, когда Айрис было двенадцать. Для нее эта смерть стала сильнейшим ударом. Ты права. Мне кажется, она так и не оправилась. Может, ты тоже медиум, Энни?

Я смеюсь.

– Нет, уверяю тебя. Несомненно, смерть матери стала для вас большим горем.

– Для меня в меньшей степени, но в Айрис она произвела серьезные перемены.

– А как остальные члены семьи относились к утверждениям Айрис о том, что она беседует с духами?

Эдвард накалывает кусочек мяса.

– Отец с грехом пополам терпел, но мать не могла, и Айрис сызмальства научилась скрывать свой талант, по крайней мере до ее смерти.

– А почему Айрис после смерти матери все-таки продолжила этим заниматься, хотя отец не вполне одобрял?

– До смерти матери он много бывал в разъездах, после – еще чаще, предпочитая проводить время в городском клубе. И не особо интересовался дочерью.

Воцаряется молчание, которое говорит о многом: о детях, оставленных на попечение прислуги, особенно одном, который, как оказалось, водит компанию с мертвыми.

Эдвард задумывается, и на лице появляется печаль, которую я нередко замечала за ним. Как странно и грустно, что у нас обоих в прошлом столько боли. Стоит лишь представить, как я открою рот и расскажу о тебе, меня овевает холодок страха.

Вдруг я слышу детский плач. Я кладу вилку, прислушиваюсь и, сложив салфетку, встаю.

– Что такое, Энни?

– Джон плачет.

– Да нет ничего.

Я опять прислушиваюсь и различаю плач вдалеке и торопливые шаги.

– Разве ты не слышишь?

– Сядь, Энни. Мы слишком далеко от детской, здесь ничего не может быть слышно. Я полагал, что женился на разумной женщине. Ты слишком беспокоишься о Джоне. Если понадобишься ему, Агнес принесет. Она для этого и существует.

Но я не в силах сосредоточиться, беру нож и тут же кладу его обратно. Одно с другим не сходится: я до сих пор не чувствую связи с ребенком, но не могу спокойно слушать его плач, желание пойти к нему непреодолимо. Вот, опять, и я смотрю на Эдварда.

– Ради бога, Энни. Ненужное вмешательство ни к чему хорошему не приведет. Это всего лишь наш второй совместный вечер в Гардбридже. – Он раздраженно поводит плечами. – Однако вижу, ты не успокоишься, пока не поймешь, в чем дело.

Меня неудержимо тянет на детский голос, мне сейчас нет дела до реакции мужа, и когда он поднимает бокал, я уже почти на пороге. В коридоре – звуки с судомойни. Подхватив юбки, я бегу по лестнице на освещенную неровным светом площадку. Замираю, прислушиваюсь – только слабый ветер.

Дохожу до крыла, где расположена детская, и понимаю, что Эдвард прав: Джон слишком далеко от столовой, услышать его невозможно. Стою под дверью в полной тишине. Но все-таки захожу.

Агнес поднимает голову от вязанья и, слегка нахмурившись, встает, однако складка у нее на лбу быстро разглаживается.

Слышно только тиканье часов и шипение огня в камине. Джон и не думает плакать, лежит на спине, глаза прикрыты изогнутыми ресницами. Агнес прикладывает палец к губам.

– Мне показалось, я его слышала, – шепчу я.

Но Агнес показывает на кроватку и качает головой. Смущенная собственной глупостью, я медлю, потом виновато киваю и бегу обратно к Эдварду, который, раздумывая о моем немотивированном уходе, скорее всего, уже приступил к следующему блюду.

– Прости, – говорю я ему. – Джон не просыпался.

– Повторяю тебе, он в надежных руках. Я понимаю, быть молодой матерью нелегко, но пора тебе успокоиться. Я полностью согласен с подходом Агнес. Она прекрасно ухаживает за Джоном.

Значит, это всем заметно. Джону без меня лучше. Позже, по пути наверх, я неожиданно осознаю, что мне здесь отчего-то беспокойно. Прокручиваю эту мысль, не понимая, что ее вызвало. В Гардбридже тихо, хотя, как и почти все старые дома, он живет своей жизнью, скрипит и стонет, реагируя на погоду. В коридоре, там, куда не достает свет моей свечи, разливается мрак; двери комнат углублены в стены, образуя прямоугольные ниши. Как легко в них спрятаться, думаю я.

Слегка запыхавшись, дохожу до портрета, на котором изображены Эви и Джейкоб. Мать с сыном очень похожи, и у меня возникает слабое ощущение, будто они до сих пор живы. Будто, свернув в очередной коридор, я могу столкнуться с ними. В глазах у Джейкоба неестественное напряжение, внушающее тревогу. Он так пристально смотрит на меня с холста, что между нами словно нет слоя краски.