Черные перья

18

Под серо-голубым небом в водянистом, напоминающем о будничных делах свете мягко занимается день. Но в вышине, где облаков нет, видны очертания круглой, как бусина, луны. Флора одевает меня, а я смотрю на свое отражение в зеркале: черты лица заострились, веки отяжелели от бессонницы. Теперь я знаю, миссис Брич говорила про Гардбридж правду. Полная правда даже хуже: меня преследуют призраки, ведь не могу же я и дальше отрицать то, что вижу и чувствую. Альберт тоже его видел. Однако немыслимо признаться Эдварду, что я поверила в привидения. В его глазах я стану продолжением Айрис.

Мое отношение к ней начинает меняться. Правда, не ее вина, что я действительно дотронулась до шара и вызвала Джейкоба. Черные перья…

Я истощена, не только внешне – на мне все болтается, – но и внутри. Похожие недели мучений и растерянности я переживала после твоего рождения, и при мысли о том, в кого опять превращаюсь, неудержимо льются слезы.

В пустых коридорах ощущается накопившаяся энергия луны. Я представляю, как Айрис скоро склонится над шаром. Она ни слова не сказала о своем ночном визите. Интересно, а в тетради с посланиями духов написано, что я дотрагивалась до шара, что отец называл меня скверной девчонкой?

Я иду к Джону и около часа провожу с ним. Когда сын тянется ко мне, прижимается, чувство вины за мою холодность почти непереносимо. Я смотрю на Джона, но вижу только тебя. Ты сейчас в тепле? Кто-нибудь обнимает тебя, когда тебе грустно, вытирает щечки, перепачканные джемом? Укладывает в постель, целует в лоб? Когда Джон, явно проголодавшись, начинает хныкать, я с радостью возвращаю его Агнес и, усевшись за письменный стол, пишу родителям, Лиззи с Альбертом, миссис Брич, старой подруге. Это занятие ощущается спасительно важным, поскольку оттягивает наступление ночи и то, чему суждено случиться. И лишь когда в коридоры заползают тени и слышится звон стеклянных чаш, я понимаю, что деваться некуда.

Эдвард опять в отлучке. Сознательно ли он бежит от сеансов? Я ужинаю в одиночестве, хотя в меня не лезет ни суп, ни вальдшнепы, и служанка, пришедшая убрать со стола, заметив, как мало я съела, спрашивает, хорошо ли я себя чувствую.

Флора помогает мне надеть черное платье, потом я нетерпеливо натягиваю высокий воротник и неудобные манжеты.

– Слышишь? – спрашиваю я.

– Звон прекратился, – кивает она.

– Нет, другой звук.

Отчетливо раздается негромкий скрип.

– Только ветер, – говорит Флора.

– Ну да. – Горничная меня не убедила. – Будто загробный вой.

Лучше бы я не произносила этих слов.

Лампы слабо освещают коридоры, и на каждом шагу я твержу, что надо успокоиться. «Я не боюсь», – вру я себе, но перед дверью Айрис стою так долго, что сил войти почти не остается.

Комната освещена, как и в первый раз, шар на столе. Черные одежды еще больше подчеркивают бледность Айрис. У миссис Норт на лице беспокойство и вместе с тем покорность, но ее питомица опять сияет.

Почти все свечи потушены. Айрис смотрит на завернутый в ткань шар. Я прямой спиной прижимаюсь к стулу, крепко сцепив руки на коленях. В окне над вершинами деревьев виднеется луна.

– Сними перчатки.

И они опять берут меня за руки. У Айрис пальцы холодные, сухие, у миссис Норт ладонь слегка вспотела. Я смотрю на нее: на лбу залегла тревожная складка, во взгляде, направленном на меня, что-то вроде жалости.

На этот раз я сопротивляюсь Айрис, ее накалу. Стараюсь сосредоточиться на небе, но когда она отпускает мою руку, невольно перевожу на нее взгляд.

Она берет шар и неотрывно смотрит на него, пока опять не впадает в транс, – губы беззвучно шевелятся, будто она ведет беседу, слышную только ей. Миссис Норт нервно потирает руки, а я вдруг понимаю, что закусила губу до крови.

Айрис начинает смеяться, почти беззвучно, но ее веселость леденит душу. Миссис Норт нервно ерзает в кресле. Айрис начинает раскачиваться взад-вперед, слезы и одновременно радость образуют на ее лице весьма противоречивую картину. Я не могу отвести от нее взгляда. Вдруг глаза ее расширяются и она с такой силой хватается за стол, что дрожат подсвечники. Сейчас она в самом деле безумна, способна на все.

Айрис оборачивается на меня. Я замираю. Пусть только она ничего не говорит. Я не вынесу.

Вроде бы опасность миновала, но тут ее лицо принимает другое, почти детское выражение.

– Смотри на меня. – Она почти шипит, но голосом ребенка.

«Смотри на меня». Я вспоминаю зеркало и понимаю, что схожу с ума.

Миссис Норт в ужасе. Она останавливает на мне сочувственный взгляд, хотя в нем есть что-то еще. Айрис вздыхает и падает в кресло, на лбу у нее выступили капли пота. Она больше не смотрит на меня. Все позади. Я могу немного расслабиться.

Миссис Норт тяжело поднимается со стула и подходит к Айрис, вернувшейся в реальность. Однако на лице у нее такое недоумение, как будто она предполагала оказаться в другом месте.

Миссис Норт осторожно уводит Айрис в ее комнату и возвращается. Я сижу все в том же положении, сцепив руки на коленях. Ничто на свете не заставило бы меня еще раз дотронуться до шара.

– Вы в порядке, миссис Стоунхаус? – ласково спрашивает миссис Норт.

Я мотаю головой. Какой уж тут порядок.

Миссис Норт звонит в колокольчик и советует мне пересесть поближе к камину, но я не шевелюсь.

Флора приносит бренди.

– Выпейте, миссис Стоунхаус, согрейтесь. – Миссис Норт, как ребенка, ведет меня к огню. – Я понятия не имею, что означали слова мисс Стоунхаус, и вы не обязаны объяснять мне, почему они так сильно на вас подействовали.

Я отпиваю бренди, оно опаляет горло, но это приятно.

Допив стакан, я встаю, представляя путь, который придется пройти до моей комнаты, но сейчас мне надо туда. Зажигаю лампу, надеясь, что ее пламя способно отогнать ночь. Если бы миссис Норт вызвалась проводить меня, я бы не отказалась, но просить не намерена. Такая просьба была бы равносильна признанию в том, что мне очень страшно, – не ей, самой себе.

Я иду очень медленно, в зависимости от расстояния до очередной лампы мрак то сгущается, то рассеивается. Окна дребезжат от воющего на болотах ветра, однако значительно хуже то, что сзади слышны шаги. Я останавливаюсь. Горничная, говорю я себе и иду дальше, хотя ноги горят от желания бежать. Я отошла совсем недалеко от комнат Айрис, но здесь уже намного холоднее. Опять шаги, будто крадущиеся. Сердце стучит. Неожиданно для себя я оказываюсь возле круглого окна, у портрета, с которого так злобно смотрит Джейкоб. У меня не хватает духу поднять на него взгляд, на ребенка, который – какие могут быть сомнения? – вернулся.

И опять тот роковой день, когда, возвращаясь домой, я увидела человека за деревьями. И тогда, как сейчас, мне хотелось бежать. Но я не прибавила скорости, а через какое-то время его медленные шаги подстроились к моим. Потом он пошел чуть быстрее, и мне стало страшно. Страх усиливался, и тем не менее я обернулась, чтобы встретить угрозу лицом к лицу.

Тут воспоминания и реальность сливаются, и когда тихие, как шепот, шаги раздаются снова, я, как и в тот день, четко понимаю: я не одна, кто-то – что-то – следует за мной по пятам.

Я опять останавливаюсь, ужас холодит грудь, шаги позади умолкают в гнетущей тишине. Ярость неведомого существа заполняет все пространство. Я перестаю дышать и стискиваю вспотевшие руки.

Внезапно тишину нарушает человеческий голос, отдающийся в ушах жутким эхом. Айрис.

– Нет! – кричит она. – Нет, нет, нет!

Я прикусываю язык и чувствую во рту вкус крови. Лампа выскальзывает из рук, падает на пол и через секунду гаснет. Задыхаясь от ужаса, я оборачиваюсь.

Никого. Но в конце коридора на стену падает нечеткая тень из бокового прохода – того, кто приближается ко мне, поскольку опять слышны медленные шаги.

Я не могу пошевелиться. По мере приближения тень становится четче и наконец приобретает очертания ребенка. Голос Айрис снова рвет тишину:

– Нет, нет, нет!

Надо бежать, но ноги словно приросли к полу, и я в ужасе смотрю, как из-за стены появляется рука и маленькие белые пальцы обхватывают угол. «Смотри на меня». Я отшатываюсь, с хрустом раздавив стекло лампы. И бегу.