Что посеешь

Что посеешь

Того же автора

Тех же авторов

Человек, который не был убийцей Ученик Горная могила Немая девочка Непригодные Высшая справедливость

===

Цитата

Так повесьте их высоко Так повесьте их медленно Но повесьте их высоко Я требую мести Ранним утром Рождённый для веселья

— Kent, «Töntarna».

===

Как давно она уехала отсюда?

Годы. Много лет. Но сколько? Очевидно, меньше десяти. Неважно. Могло бы и должно было быть больше и дольше — она это почувствовала, когда увидела знакомый силуэт города за окном автобуса.

Что она тут делает?

Зачем она вернулась?

В чём настоящая причина?

Десять лет прошло — и что с того? Почему ей просто не всё равно? Ей и было всё равно. У неё не было ни малейшего интереса узнавать, что стало с кем-то из двадцати девяти человек, с которыми она была вынуждена проводить время три года. Чем они теперь занимаются, есть ли у них семьи, где работают, где живут.

Ей было всё равно, плевать на них.

Она и представить не могла, что кому-то было бы интересно узнать о ней. Она никогда ничего не значила ни для кого из них. Вообще, могли ли они её вспомнить? Некоторые, может, и могли. Должны были бы. Или тех, с кем обращались плохо, забывают? Они существуют, лишь пока их можно мучить? Исчезают, когда причинять боль больше невозможно? Новые жертвы, наверное, во всех смыслах заменяют старых.

Что она тут делает?

Зачем она вернулась?

Нет, она вернулась не с триумфом. Никакой сладкой мести. Никаких надежд на то, что они соберутся вокруг неё или станут лучше к ней относиться, потому что она стала известной или успешной. Она не могла вернуться и показать им. Гадкий утёнок не превратился в лебедя, а просто стал старше, жёстче — гадкой уткой.

Так что она тут делает?

Зачем она вернулась?

Может, она просто хотела показать, что жива, что не боится, что им не удалось её сломать? Но так ли это на самом деле? Кто знает, как сложилась бы её жизнь, если бы те годы были другими? Были лучше? Были выносимыми?

Без Трёх, которые решили, что она недостойна даже раздражения? Обращались с ней как с воздухом. Как с пустым местом.

Без молчаливой свиты — таких неуверенных, так боявшихся оказаться на её месте, — которая это допускала.

Без Макке и Филипа.

Нет, не это. Не сейчас. Ещё не время. Она оттолкнула их: мысли, имена, тот вечер. Они будут там, напомнила она себе. Она встретит их. Сегодня вечером. На вечеринке, или как это назвать. Уж точно не «встреча выпускников». Нужно было чувствовать хоть какую-то общность, чтобы «воссоединяться». Они будут там.

Может, именно поэтому она и ехала туда, возвращалась.

Сон.

Тот, что снился снова и снова.

Впервые он пришёл к ней ночью, после того как она получила приглашение. А потом всё чаще — после того, как она ответила «да». Тот сон, где она получает сатисфакцию. Где защищает себя. Воздаёт им по заслугам. Иногда такой реальный, такой живой, что она просыпалась с чувством триумфа. Которое, конечно, рассеивалось, стоило ей встать и вернуться в реальность.

Автобус проехал мимо знаков, сообщавших, что они въезжают в Карлсхамн, что она вернулась в город, из которого уехала. Который покинула. Из которого переехала. Ком в животе, который она принимала за раскаяние или тревогу, на самом деле, наверное, был чем-то другим, сказала она себе. Решимостью. Предвкушением. Медленно возрождавшейся ненавистью, которую она так долго отталкивала, но которой теперь позволит расти.

Вот зачем она вернулась.

Вот что она должна сделать.

Дать сдачи.

===

Кунгсгатан.

Анжелика Карлссон не пыталась сдержать довольную улыбку, сворачивая на эту улицу. В Карлсхамне были виллы побольше и пороскошнее, квартиры и дома поизысканнее, адреса поэксклюзивнее. Но за неполных четыре месяца она фактически переселилась в просторную трехкомнатную квартиру на Кунгсгатан. Совсем неплохо.

Сто двенадцать дней с тех пор, как она впервые встретилась с Нильсом.

Сто тринадцать с тех пор, как она написала ему на одном из тех сайтов знакомств, на которых была зарегистрирована и которые регулярно просматривала. На семнадцать лет старше нее. Выглядел таким милым, разведен, дочь, которая уже не жила дома, — его профиль казался идеальным, именно тот тип мужчины, которого она искала, хотя, конечно, наверняка знать было нельзя. Лишь на пятом, а может, на шестом свидании она поняла, что встретила того самого. Опустив глаза, она чуть застенчиво положила свою руку на его и сказала, что надеется — он захочет увидеться с ней снова, что она очень хотела бы, чтобы это… переросло во что-то большее, чтобы они стали парой. Он застенчиво улыбнулся и наверняка отмахнулся бы, если бы она не держала его за руку.

«Зачем тебе это — со мной?»

Она ни за что не позволяла бурлящей внутри радости проступить на лице, просто серьезно посмотрела на него, сказала, что он глупый, поинтересовалась, почему он себя недооценивает, — он, который, судя по всему, был таким замечательным человеком. Именно поэтому она хотела проводить с ним больше времени. Рука в руке они пришли к нему тем вечером. Впервые она оказалась в квартире на Кунгсгатан.

Через пару недель она представила ему Дика.

Своего безнадежного идиота-бывшего.

Подавленная и слегка рассеянная, она пришла к Нильсу после работы. Он, конечно, чувствовал, что что-то не так, но она не хотела об этом говорить, не хотела впутывать его. Держалась до тех пор, пока не почувствовала, что он вот-вот перестанет расспрашивать и сделает то, о чем она просила, — оставит это.

Тогда она нехотя рассказала все.

Вечер перешел в ночь, прежде чем она закончила.

Теперь Нильс знал все о том, как они с Диком познакомились, когда она была молодой и глупой, что ее восхищали его грандиозные, нереалистичные планы, безумные выходки, беззаботный образ жизни, но что под развлекательной, обаятельной поверхностью скрывалась темная, контролирующая сторона. Обливаясь слезами, она рассказала, что через пару лет забеременела, что Дик категорически не хотел ребенка, заставил ее выбирать между ним и малышом, а потом все равно бросил ее, всего через несколько месяцев после аборта. Нильс обнимал ее на диване, она вытирала слезы, позволяла себя утешить. Задумалась, как ей продолжить, но он помог, спросив, почему она думает о Дике именно сегодня, именно сейчас.

Что-то случилось? Он дал о себе знать?

Да. Случилось. Дал.

Несколько лет назад он снова появился в ее жизни, рассказала она. Начал опять за ней ухаживать. Говорил, что скучает по ней, что сожалеет о том, как обращался с ней, что осознал, как плохо себя вел. Он стал более зрелым и спрашивал, не могут ли они снова быть вместе. Умолял и упрашивал. Она поддалась. Поверила, что он действительно изменился. Что он сможет дать ей ту надежность, которую она искала.

Началось хорошо, через полгода они решили съехаться, купили квартиру в Гётеборге. Но через несколько месяцев его ревнивая, контролирующая сторона выползла наружу и взяла верх. На этот раз он стал поднимать руку. Где-то она нашла в себе силы вырваться. Ему ни за что не удастся вернуть ее снова, что бы он ни говорил, какие бы обещания ни давал. С Диком покончено. Но он с ней не покончил, ничуть. Время от времени он давал о себе знать, предъявлял требования, угрожал, давил на нее, делал все возможное, чтобы осложнить и разрушить ее жизнь. Сейчас речь шла о чем-то, связанном с квартирой в Гётеборге и кредитами, она толком не разобралась, повесила трубку, когда он начал кричать, и заблокировала его, но все равно он ухитрился залезть ей под кожу.

Поэтому она была грустной, когда пришла, хотя должна была быть счастливой. Своей жизнью. Им. Нильсом.

В ту ночь они впервые переспали. Потом она плакала в его объятиях. Говорила о том, как рада и благодарна, что они встретились. Он давал ей чувство защищенности, он так хорошо о ней заботился.

«Мне нравится заботиться о тебе», — прошептал он и нежно погладил ее по волосам. Она молча обняла его покрепче — это было именно то, что она хотела услышать.

В последующие недели она фактически переехала к нему. Приходила все чаще, оставалась все дольше, приносила с собой комплект-другой одежды на смену, получила полку, ящик, место в шкафу. Бывшую жену она ни разу не видела и не слышала о ней, дочь знала о существовании Анжелики и, судя по всему, нормально отнеслась к тому, что отец нашел новую подругу. Они не слишком часто общались, Нильс и его дочь, звонили друг другу в лучшем случае раз в две недели. За все время, что Анжелика провела в квартире, дочь ни разу не приехала в гости, хотя жила в Хельсингборге, меньше чем в двух часах езды.

Анжелика сделала последние шаги к двери. Довольную улыбку пора было стереть. На смену ей должны были прийти тревога и страх. Настало время сделать следующий шаг. Сегодня Дику снова удалось до нее дозвониться. Он грозил полицией, судебными приставами и бог знает чем еще. Она не очень поняла все, что он говорил, но речь шла о том, что он собирается продать квартиру в Гётеборге и что она каким-то образом должна ему денег.

Она поднимется в квартиру в растрепанных чувствах, расстроенная, заплаканная, нуждающаяся в утешении, которое только Нильс мог дать. И получит его. Но успокоиться не сможет. Не сегодня. Двести тридцать пять тысяч крон — вот чего хотел Дик. Очень, очень, очень много денег. Где ей их взять?

До этого момента она могла все спланировать, дальше придется импровизировать. При удачном раскладе Нильс сразу и добровольно предложит одолжить ей деньги, не задавая вопросов и ничего не проверяя. Скорее всего, он предложит юридическую помощь, может быть, обращение в полицию. В таком случае ей придется мягко увести его от этой мысли, не торопясь и осторожно подсадить идею, что он сам может стать тем, кто поможет ей освободиться раз и навсегда. Ее рыцарь на белом коне. Займ. Для него — посильная сумма, для нее — вопрос жизни и смерти.

По крайней мере, до тех пор, пока не возникнет следующая проблема и ей не понадобится еще.

Она вставила ключ в замочную скважину и закрыла глаза. Почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Черт возьми, как же она хороша.

Практика — мать учения.

Когда она снова открыла глаза, ей оставалось жить одну восьмую секунды. Едва ли. Пуля покинула ствол со скоростью почти восемьсот метров в секунду. Более чем вдвое быстрее звука, так что она не успела услышать глухой хлопок, прежде чем ей попало в висок и она упала мертвой на своей горячо любимой Кунгсгатан.

Керстин Нойман Бернт Андерссон Анжелика Карлссон Филип Бергстрём Аакиф Хаддад Ларс Юханссон Иван Боткин Анни Линдерберг Петер Зеттерберг Милена Ковач

===

Третий труп, третье убийство.

Ванья бросила взгляд на машину скорой помощи, которая без спешки проехала через оцепление на Чюркугатан, где за бело-голубой полицейской лентой собралась толпа зевак. Зелено-желтый автомобиль был сфотографирован и снят на видео множеством мобильных телефонов, когда без мигалок и сирен направился к ближайшей больнице с моргом. Ванья не знала, где он находится, она еще не успела достаточно освоиться в этом городе. Урсула знала — она побывала там, чтобы лично составить представление о ранениях двух предыдущих жертв. Единственное, что им было известно о них помимо этого, — то, что они успели прочитать в участке после того, как местная полиция передала им дело.

Первой была шестидесятивосьмилетняя женщина, Керстин Нойман, застреленная, вероятно, когда шла проверить почтовый ящик у большой дороги. Зацепиться там было не за что: маленький хутор, где она жила одна, стоял на отшибе, примерно в двадцати километрах от самого поселка. Уединенное место, которое Керстин Нойман выбрала сознательно, поняла Ванья, вчитываясь в материалы дела. Прямой угрозы ей не было, но все — или, во всяком случае, очень многие — в Карлсхамне знали, кто такая Керстин Нойман. Знали, что она натворила. Точнее, во что она была замешана, поскольку ее так и не привлекли к официальной ответственности. За автобусную аварию.

Второго звали Бернт Андерссон, пятьдесят три года, но на фотографии, висевшей на доске в их временном кабинете в полицейском участке в паре улиц отсюда, он выглядел минимум на десять лет старше. Результат нелегкой жизни. Довольно долго он злоупотреблял всем, чем можно было злоупотреблять. По словам людей, которые время от времени сталкивались с ним, когда он бродил по Осаруму, где жил, в последнее время речь шла преимущественно об алкоголе. Он был хорошо знаком местной полиции, провел бессчетное количество ночей в вытрезвителе, задерживался за нарушение общественного порядка, обвинялся в мелких наркопреступлениях, но всякий раз отделывался штрафами. Его несколько раз заявляли в полицию за кражи и побои различных женщин, у которых ему время от времени удавалось на какой-то период поселиться.

Но ни одного обвинительного приговора.

Его нашли лежащим на одном из тренажеров в уличной спортивной площадке на опушке леса, через три дня после того, как застрелили Керстин Нойман. Выстрел в висок, мгновенная смерть — из того же ружья, как выяснилось.

Именно тогда Кристе Кюллёнен, начальнице местного полицейского управления, удалось убедить свое руководство в региональном управлении «Юг» в Мальмё вызвать Мобильную группу. Необычно, когда расследование длилось не больше недели, но в обоих случаях речь все-таки шла о снайпере, а свидетелей не было. Никаких технических улик, кроме пуль, ни одной гильзы на месте преступления, никаких следов от шин, ничего подозрительного на немногочисленных камерах наблюдения, установленных в городе.

Им не за что было зацепиться, и они нуждались в помощи.

Утверждать, что они прибыли в город, охваченный ужасом, было бы преувеличением, но третья жертва огнестрельного оружия за восемь дней, безусловно, усилит беспокойство и страх, а уж гнев никогда не заставляет себя ждать. Ванья тихо вздохнула. Это легко могло превратиться в кошмар. Нельзя допустить. За ней наблюдают. Это ее первое крупное расследование после того, как она стала главой Мобильной группы в декабре.

После того, как приняла дела у Торкеля.

Она посмотрела вверх по улице, на оцепление у следующего перекрестка, на Сёдра Фогделюккегатан. Ванья не знала, что такое «Фогделюкке», существует ли вообще такое слово. Звучало как что-то выдуманное. Там тоже собрались зеваки, но не так много, и телефонов было выставлено меньше. До самого места преступления было дальше, и было не так просто сделать снимки, которые показывали бы что-то большее, чем обычную улицу маленького городка. Разве что Урсулу удалось бы захватить в кадр — вот она сидит на корточках, фотографируя место, где лежала жертва, которую, согласно водительскому удостоверению, найденному в ее пальто, звали Анжелика Карлссон, тридцать девять лет.

«Ванья.»

Она обернулась и увидела направлявшегося к ней Карлоса. Стояло начало апреля, солнце, правда, уже садилось, но холодно не было, по крайней мере, не настолько, как можно было подумать, глядя на Карлоса Рохаса. Шапка, натянутая на уши, утепленные перчатки, шарф под толстым дорогим пальто, которое, как знала Ванья, скрывало вязаный свитер, фланелевую рубашку и футболку. Она была почти уверена, что под его фирменными джинсами были еще и кальсоны.

Карлос был последним новобранцем в группе. Первый раз они работали вместе в Уппсале, где охотились на серийного насильника. Ванья старалась не думать о тех неделях в октябре три с половиной года назад. О том, как она сама едва не стала одной из жертв. Столько жуткого и одно из самых странных дел, которые она раскрывала, но именно тогда она и остальные из Мобильной группы познакомились с Карлосом. Когда Торкель ушел — был вынужден уйти, поправила она себя, — им нужно было взять нового человека в команду. Им стал Карлос. Легкий в общении, толковый, работящий, основательный. Масса качеств, которые Ванья ценила, особенно теперь, когда она несла полную ответственность за все, что попадало к ним на стол. Но он мерз. Всегда. При любой температуре.

«Что случилось?» — спросила она, когда он подошел.

«Там наверху у меня женщина, — сказал он, указывая на колокольню, стоявшую чуть выше по склону за черной кованой оградой на другой стороне улицы. — Говорит, слышала выстрел.»

«Слышала?»

«Слышала. Хочешь поговорить с ней?»

Ванья быстро подумала. Хочет ли? Скорее всего, она услышит лишь то, что женщина слышала хлопок. Но она должна. Обязана переворачивать каждый камень…

Она пошла за Карлосом к небольшой оштукатуренной в бежевый цвет каменной башне, которая обычно стояла бы при церкви, но здесь одиноко возвышалась на вершине холма, хотя ближайшее церковное здание было в полуквартале отсюда. Тут и там на газоне виднелись группы нарциссов, готовых вот-вот распуститься. Весна здесь наступает раньше, чем в Стокгольме, подумала Ванья и почувствовала себя пенсионеркой. Это что-то такое, что мог бы сказать ее отец. Во всяком случае, один из ее отцов. Вальдемар. Тот, которого она думала, что никогда не бросит, что бы ни случилось, но с которым после множества запутанных перипетий, лжи и разоблачений потеряла связь.

То, что он сидел в тюрьме, тоже не особенно способствовало общению.

Вместо этого она время от времени выходила на связь с Себастианом Бергманом, которого много лет делала все возможное, чтобы вытолкнуть из своей жизни. За последний год между ними, как ни странно, сложились почти нормальные отношения. Иногда жизнь совершает самые невероятные повороты. Все это было связано с ее дочерью. Амандой. Внучкой Себастиана. Которой в июле исполнится три. Ванья оборвала свои мысли и отодвинула тоску, которую чувствовала каждый раз, когда думала об Аманде, а думала она о ней часто.

Они подошли к женщине, которая ждала их с клетчатой тележкой на колесиках. Ей было около пятидесяти, короткая, неровная стрижка — Ванья предположила, что это результат встречи с ножницами перед зеркалом в ванной, — одежда целая и чистая, но вид все равно слегка потрепанный. В одной руке она держала хватательные клещи, и Ванья видела, что тележка наполовину заполнена пустыми банками и пластиковыми бутылками. Она представилась, назвала имя и должность и попросила женщину рассказать.

«Я уже говорила ему», — сказала та, кивнув в сторону Карлоса. — «Я шла тут, по вечерам тут бывает много молодежи, так что обычно хорошее место для сбора банок, и тут я услышала хлопок.»

Ванья мысленно выругалась. Она могла, должна была позволить Карлосу разобраться с этим. Расставлять приоритеты. Делегировать. Торкель умел это хорошо.

«Хлопок?»

«Как выстрел.»

«Ты знаешь, откуда?»

«Нет, он как бы отражался между домами.»

Ванья огляделась. Никакого «между домами» тут, по сути, не было. Правда, в конце улицы стояли два невысоких деревянных дома и большое красное здание с надписью «Дом собраний» крупными буквами, метрах в тридцати в глубине паркоподобной территории, где они сейчас находились. В остальном — лишь каменный трехэтажный дом, одиноко возвышавшийся на одной стороне Кунгсгатан. Не особенно много поверхностей для отражения звука.

«Ты не видела, чтобы кто-то убегал отсюда?»

«Нет.»

«Совсем ничего двигавшегося, даже если он не бежал? Никакой уезжавшей машины?»

«Нет, но я слышала хлопок.»

«Спасибо, мой коллега запишет ваши контактные данные на случай, если нам понадобится снова с вами связаться. Спасибо за помощь.»

Ванья двинулась обратно к улице внизу. Она осматривалась. Откуда мог прозвучать выстрел? Из одного из домов на пересекающих улицах, которые сейчас были оцеплены? Возможно. Может быть, откуда-то с парковой территории, которую она только что собиралась покинуть, но это менее вероятно. Мало деревьев, за которыми можно спрятаться, никаких больших густых кустов, рискованно средь бела дня. Собственно, и гадать не имело смысла, они ничего не знали об угле выстрела и, скорее всего, никогда не узнают, потому что не знали, где стояла Анжелика Карлссон, когда в нее стреляли. В замке там, где ее нашли, торчал ключ, что указывало на то, что она собиралась войти в синюю дверь. Если она стояла перед ней, выстрел был произведен откуда-то справа. В таком случае — с Сёдра Фогделюккегатан…

Стоит ли послать кого-нибудь обзвонить дверные звонки в желтых кирпичных домах на перекрестке, откуда было видно место убийства? Как бы поступил Торкель?

Так и не приняв решения, она спустилась на улицу в тот момент, когда Билли вышел из синей двери и быстрым шагом направился к ней.

«Я знаю, куда она шла.»

===

Как только Ванья переступила порог квартиры на втором этаже, у нее возникло ощущение, что это не дом Анжелики. За эти годы она побывала в стольких жилищах — жертв, их близких, преступников — и здесь она сразу почувствовала, что это не женское жилье. Она не могла точно определить, в чем дело, но все казалось… законченным. Как будто кто-то зашел в мебельный магазин и купил все необходимое, ни больше ни меньше, и на этом все. Не было последнего штриха, ничего личного, ничего не добавлено и не убрано. Хозяин просто удовлетворился тем, что есть, — так, как женщина, по мнению Ваньи, не стала бы. Может, она просто была предвзята, но квартира ощущалась как быстрое — мужское — решение после развода.

На диване сидел мужчина, которого Билли назвал Нильсом Фридманом, чуть моложе шестидесяти, бежевые холщовые брюки и клетчатая рубашка, волосы, которые начали и седеть, и редеть, нетронутый стакан воды перед ним на стеклянной поверхности журнального столика, слезы текли по бледным щекам. Руки тяжело свисали вдоль тела, плечи сгорбились; казалось, все силы уходят лишь на то, чтобы держать тело прямо. Ванья снова представилась и спросила, сможет ли он ответить на несколько вопросов. Нильс кивнул, откашлялся и извлек тканевый носовой платок того типа, какие Ванья не думала, что кто-то моложе восьмидесяти еще использует. Он быстро вытер мокрые щеки, затем высморкался и убрал платок в карман.

«Женщину, которую мы нашли на улице, звали Анжелика Карлссон?» — спросила Ванья, усаживаясь на самый край единственного кресла в гостиной.

«Да.» Слезы снова выступили у него на глазах, когда он услышал ее имя, но платок остался в кармане.

«И она шла к тебе?» Опять скорее утверждение, чем вопрос, но она снова получила утвердительный кивок в ответ. «Она здесь жила, или откуда ты ее знал?»

Нильс шмыгнул носом, сглотнул пару раз, словно проверяя, не сорвется ли голос, и повернул свои покрасневшие глаза к Ванье.

«Мы встречались, — произнес он хриплым голосом. — Она жила здесь время от времени.»

«Когда она была не здесь, где она жила?» — спросила Ванья и краем глаза заметила, что Билли начал делать заметки.

Нильс набрал воздуха, чтобы ответить, но на мгновение остановился и задумался, и на лбу появилась морщинка.

«Она… у нее квартира где-то в районе Брекне-Хобю… Руннебю, примерно там…»

«Ты никогда не бывал у нее дома?»

«Нет, мы были в основном здесь. Или мы всегда были здесь, если не были в городе.»

Произнося последние слова, он чуть замедлил речь, и Ванья уловила, что именно сейчас до него доходит, что это несколько странно — то, что он никогда не бывал дома у Анжелики и даже не знает, где она живет.

«Как давно вы были вместе?»

«Мы познакомились в конце декабря, на одном из тех сайтов знакомств.»

«Значит, почти четыре месяца.»

«Да.»

«Но ты ни разу не бывал у нее дома.»

«Нет.»

Ванья быстро переглянулась с Билли. То, что Нильс ни разу не ступал ногой в дом Анжелики, указывало на то, что она не хотела его там видеть, а то, что не хотела его там видеть, могло означать, что ей было что скрывать, что существовало что-то, чего Нильс просто не должен был знать.

«У тебя есть адрес?»

«Нет, к сожалению.»

«Мы найдем, не волнуйся.» Ванья замолчала, посмотрела на убитого горем мужчину, и до нее дошло, что следующий вопрос будет для него еще тяжелее. Она подалась вперед, чуть понизила голос. «Можешь ли ты рассказать что-нибудь о ней, что могло бы объяснить, почему ее убили?»

Нильс лишь покачал головой, и глаза его и в самом деле снова наполнились слезами, словно каждое напоминание о ее смерти было для него невыносимо. Он извлек платок и повторил прежнюю процедуру: вытер слезы, высморкался, убрал обратно в карман. Ванья поймала себя на мысли, существует ли какая-то система, позволяющая не втирать старые сопли в глаза, но тут же отогнала эту мысль. Сосредоточиться на важном.

«Разве это не тот, кто застрелил двух других?» — наконец выдавил из себя Нильс.

«Возможно, — допустила Ванья. — Но она никогда не говорила, что чувствует угрозу или слежку, ничего в этом роде? Ничего, о чем она тебе рассказывала?»

«Был этот Дик», — произнес Нильс почти задумчиво.

«Кто такой Дик?»

«Бывший, с которым она жила в Гётеборге и который время от времени продолжал портить ей жизнь.»

«Каким образом?»

«Звонил и говорил, что она должна ему денег, грозил полицией и судебными приставами и всяким таким.»

Ванья снова посмотрела на Билли, поняла, что они думают об одном и том же, когда тот достал телефон и вышел, чтобы поискать информацию об этом Дике.

«Ты знаешь его фамилию?» — обернулся он в дверях, прежде чем покинуть комнату.

«Нет, она говорила только Дик.»

«Хорошо. Спасибо.»

Ванья некоторое время сидела молча и размышляла. Бывший. Никогда хороший знак. Многим женщинам угрожают, их бьют, убивают мужчины, с которыми они были или были в близких отношениях. Слишком многим. Каждый год.

Ревнивый бывший. Вовсе не исключено.

Но есть ли в таком случае связь с остальными, или первые два убийства были попыткой скрыть, что Анжелика все это время была настоящей мишенью? Когда Ванья сформулировала это про себя, это прозвучало невероятно натянуто, притянуто за уши. Они знали слишком мало, в первую очередь об Анжелике, но по сути — обо всем. Они ничего не знали.

«Больше ничего, о чем ты знаешь, что ее тяготило или беспокоило?»

«Нет, она все время была такой радостной… такой ласковой и доброй…» Голос снова подвел его, и на этот раз он не сумел сдержать рыдание. Ванья быстро взглянула на диван, решив, что Нильс Фридман больше не может им помочь. Во всяком случае, не сейчас.

«Есть кто-то, кому мы можем позвонить, кого ты хочешь попросить прийти и побыть с тобой?» — спросила она, поднимаясь с кресла, готовая завершить визит. К ее большому облегчению, Нильс снова покачал головой. Ей хотелось как можно скорее вернуться в их кабинет в величественном полицейском участке на Эрик-Дальбергсвэген, ей нужно было побыть одной, подумать, выработать стратегию — что делать дальше, как продвигать расследование. Ответственность теперь лежала на ней. Впервые, и она чувствовала, как это давит.

Достаточно плохо, что у них три жертвы.