Что посеешь

Было приятно ей помочь.

— Ты не передумал?

Урсула знала ответ, но всё равно спросила. Оставалась ведь крошечная вероятность, что он… Да кого она обманывала? Это же Себастьян Бергман. Раскаяться, проявить бескорыстие и откликнуться? Быть рядом ради других? Это не про него.

— Ни в малейшей степени, — последовал, как и следовало ожидать, ответ.

— Это Торкель, это друг, которому плохо.

— Это бывший коллега, который сам виноват, что сидит в дерьме по уши, — поправил Себастьян.

— Ну тогда ради меня, если я попрошу?

— Ты бы никогда не попросила.

— Иногда ты чертовски невыносим, — сказала она, присев на маленькую табуретку у входной двери, чтобы обуться.

— А иногда я настолько невероятно великолепен, что это всё компенсирует.

Она даже не стала отвечать, знала, на что шла, когда снова впустила Себастьяна Бергмана в свою жизнь. Если бы ей когда-нибудь пришло в голову глубоко нырнуть в свою психику, она, вероятно, обнаружила бы, что сама приглашает это, целенаправленно ищет.

Турбулентность. Определённую степень хаоса.

«Обычные» несложные отношения — или мужчина, если на то пошло — были не для неё. Если не было сложно, она сама делала так, чтобы стало.

Бегство, манипуляции, измены.

Прежний её репертуар был довольно обширен.

То, что было у них с Себастьяном теперь, было довольно просто — по меркам обоих. Они не жили вместе, хорошо проводили время при встречах, встречались только когда обоим хотелось. Он порой бывал настоящим мерзавцем, но был при этом умён, забавен, изобретателен и мог быть по-настоящему внимателен, когда опускал свою защиту и позволял себе быть если не счастливым, то хотя бы довольным. В последнее время это случалось всё чаще. Чем лучше складывались его отношения с Ваньей и Амандой, тем радостнее он становился. Когда они решили возобновить свои отношения, он пообещал больше не изменять, и дело было не в том, что она доверяла всему, что он говорил — он однажды даже переспал с её сестрой, — но она верила, что обещание он сдержал. После того дела в Уппсале, последнего, в котором Себастьян работал как часть группы, он почему-то словно утратил интерес к завоеваниям. Вероятно, это не имело никакого отношения к тому, что они время от времени ложились в постель. В конечном счёте секс для Себастьяна не был физической потребностью, не был источником близости и интимности. Он заполнял пустоту, был бегством, способом приглушить тревогу и боль.

Как алкоголь для кого-то. Как для Торкеля.

Она встала, ей совершенно не хотелось туда идти, но деваться было некуда. По нескольким причинам. Ванья была недовольна, что Урсула уезжает, когда у них оставалось чуть больше суток на поиск улик против Шёгренов, но Урсула настояла. Это важно, это правильно. Важнее, чем полицейское расследование. Так оно и было, но это не означало, что ей хотелось.

— Я заеду после, — сказала она, надевая куртку.

— Знаешь, когда примерно?

— Смотря в каком он состоянии.

— Позвони, когда будешь выезжать.

— Вино у тебя есть?

— Да.

— Хорошо. Тогда увидимся.

— Передавай привет, — услышала она, прежде чем дверь закрылась, и так и не поняла, шутил он или нет.

Было больно видеть его таким.

Он постарел на несколько лет за считанные месяцы, но виноват в этом был не только алкоголь — горе тоже делало своё. Но она видела, что он всё же постарался. Помылся, побрился, чистая одежда. Но он был пьян. Не в хлам, однако ощутимо; может быть, кто-то посторонний и не заметил бы, но она — работавшая с ним, спавшая с ним — чувствовала. К тому же она много лет прожила с Микаэлем, который временами пил как бочка.

— Когда ты сегодня начал? — спросила она, когда он впустил её.

— Как проснулся, — ответил он честно, понимая, вероятно, что ложь она раскусит. — Но только пиво.

— Если будешь пить при мне, уйду сразу.

— Хорошо.

Она сбросила туфли и прошла в квартиру, которая пахла спёртым воздухом и старым перегаром. Он пытался навести порядок, это было видно, но запустение наступало слишком долго, чтобы справиться за одно утро.

— Я сварил кофе, — сказал он и провёл её на кухню.

— У тебя есть какая-нибудь еда?

— Ты голодная?

— Нет, я о тебе. Ты что-нибудь ешь?

— Не очень. Нет аппетита. Садись.

Она села, и он взял кофеварку-эспрессо с большой газовой плиты, которая, она знала, была свадебным подарком. Лисе-Лотте любила готовить. Он разлил кофе по чашкам, стоявшим на столе вместе с тарелочкой пшеничных крекеров.

— Молока нет, — извиняющимся тоном сказал он, садясь напротив.

— Мне и так хорошо.

Он должен бы знать, что она пьёт кофе без молока — за эти годы они выпили вместе уйму чашек разного качества. Отпив глоток, он поставил чашку и вежливо спросил о расследовании в Карлсхамне, а она ответила, рассказав столько, сколько считала возможным. Он задал несколько вопросов — не о том, как Ванья, и ни слова о Билли — и до неё дошло, как мучительно это должно быть для него. Работа, которой он посвятил всю жизнь, которая стала одной из причин двух разводов, которой он отдал всё. А она продолжалась без него.

Словно его никогда не было.

Заменимый. Которого можно подменить.

В конце концов нужно было заговорить о том, ради чего она, собственно, пришла.

Лисе-Лотте. Годовщина. Настоящее горе.

Она слышала большую часть и раньше — сразу после смерти Лисе-Лотте, после похорон, в те вечера, когда он засиживался на работе, пока она у него ещё была. На этот раз в его голос вкралась горечь, которой раньше не было. В адрес системы здравоохранения — разумеется, но и в адрес бывших работодателей, коллег. Урсула дала ему выговориться столько, сколько считала нужным, а потом предложила прогуляться. Когда он в последний раз выходил из дома?

Они дошли до Лонгхольмена, свернули налево, мимо старой тюрьмы, вдоль воды, где первые лодки уже были спущены в этом году. На другом берегу бледное весеннее солнце отражалось в окнах десяти квадратных пятиэтажек на Реймерсхольме. Торкель свернул к деревянной скамейке на самом конце одного из причалов. Урсула села рядом. К её удивлению, он достал из кармана маленький пластиковый пакет с хлебом и принялся бросать кусочки в воду. Вскоре собралась стайка крякв. Урсула не знала, что сказать, и молчала. Закрыла глаза, наслаждаясь относительным теплом и свежим воздухом после двух с лишним часов в затхлой квартире.

— Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Торкель, резко вернув её к действительности.

— Нет, ты скучаешь по Лисе-Лотте, — спокойно ответила она.

— И по тебе. Если бы ты вернулась, я бы стал лучше.

— Ты не можешь вешать это на меня, Торкель. Я не собираюсь тебе позволять. Это шантаж.

— Я просто говорю, что нуждаюсь в тебе.

— И я рядом, — сказала она, мягко положив руку ему на плечо. — Я буду ходить с тобой на собрания, если ты решишься начать, помогу, чем смогу, но становиться твоей подругой я не собираюсь.

— Потому что ты с Себастьяном.

Она не могла не уловить горечь в его голосе.

— Даже если бы не была — я бы не стала с тобой начинать. Это не то, чего хочет кто-либо из нас.

Он набрал воздуха, чтобы возразить, но выдохнул, ничего не сказав. Бросил ещё хлеба и выпрямился, глядя через воду на нежную, свежую зелень противоположного берега.

— Я сидел прямо тут. В Сочельник. Было не холоднее, чем сейчас, так что… Я сидел тут. Ивонне с детьми была на даче под Евле, ну знаешь, там, где Себастьян переспал с её сестрой в то Рождество много лет назад.

Урсула была уверена: эта мелкая, ненужная деталь была попыткой сделать ей больно, но она это выдержит. Ему это, наверное, было необходимо. Пока не станет хуже — она потерпит.

— Они поженились. Кристоффер и Ивонне. Ты знала?

— Да, ты рассказывал.

— А, ну ладно. Так вот, меня как раз уволили, и было стыдно, и… а прошлое Рождество было лучшее с тех пор, как дети были маленькие. Только мы с Лисе-Лотте. Вильма и Элин забежали утром. Лисе-Лотте приготовила обед, они получили подарки, а потом уехали к Ивонне и Кристофферу. Остаток праздника был только наш. А тогда было холодно, помнишь? Снег. Всё было красиво.

— Вильма и Элин… — произнесла Урсула, пытаясь вытащить его из воспоминаний и тоски, вернуть в реальность, к чему-то более светлому.

— Ну и что с ними?

— Как на них влияет то, что ты алкоголик?

Она не собиралась ничего приукрашивать. Они всегда пытались скрывать тёмные периоды Микаэля — ради Беллы, разумеется, но и ради всех остальных. Ложь, уловки и оправдания. Они так в этом преуспели, что иногда убеждали даже самих себя: что это правда, что проблемы меньше, чем на самом деле, — и это не помогло никому, а Микке и подавно.

— Им стыдно, они стесняются, иногда мне кажется, что они меня ненавидят. — Жёсткая честность в ответ. Хотя сердце у неё сжалось от этих слов, она оценила это.

— Они ненавидят то, что ты пьёшь, а не тебя.

— На практике разница невелика, нет?

— Ты видишься с ними?

— Иногда. Если знаю, что увидимся, — собираюсь. Как сегодня. Если приходят без предупреждения, чего больше не бывает, — не открываю.

Она скользнула рукой к его предплечью и сжала его ладонь.

— Не делай этого, Торкель, — сказала она, вложив в голос столько тепла, сколько могла мобилизовать. — Ни с ними, ни с самим собой. Иди на собрания. Прими помощь.

— Нет.

— Почему?

Он повернулся к ней, и она едва не отпрянула от бездонной скорби в его взгляде.

— Я не хочу быть трезвым. Не думаю, что смог бы это вынести.

Урсула поняла, что он имеет в виду. Сомнения касались не того, сможет ли он бросить пить, а лишь того, как он тогда справится с горем и тоской.

Торкель резко поднялся и сунул пустой пакет в карман.

— Мне пора. Спасибо, что пришла.

— Я могу ещё побыть, — предложила Урсула, тоже вставая.

— Нет, езжай туда, где тебе нужно быть.

Он повернулся и зашагал к дороге так быстро, что было очевидно: компании на обратном пути он не хочет.

Он хотел домой.

Пить. Забывать. Горевать.

Урсула смотрела ему вслед и, хотя это казалось бесчувственным, чувствовала, как сильно ей хочется домой, к Себастьяну и тому вину.

===

Комната для допросов была маловата для четверых.

Ванья и Карлос сидели напротив Свена Шёгрена, которому ввиду тяжести обвинений был назначен государственный защитник — худощавый мужчина, выглядевший главным образом усталым и чьё имя Ванья не потрудилась запомнить.

Время поджимало: менее чем через шесть часов ей придётся просить прокурора принять решение о заключении под стражу. Иначе их придётся отпустить. НФЦ, Национальный криминалистический центр, обещал ускорить баллистическую экспертизу, но пока от них было мало вестей. Поскольку Урсула оставалась в Стокгольме, Ванья попросила Билли их подтолкнуть. Конечно, ситуация с Торкелем и Лисе-Лотте была печальной, но она по-прежнему не понимала приоритетов Урсулы. Все вынуждены чем-то жертвовать. Они должны помогать друг другу раскрыть это дело.

Расследование в отношении семьи Шёгрен, которое два дня назад выглядело столь перспективным, забуксовало. Они ещё раз допросили Эмилию. Безрезультатно. В её компьютере Билли нашёл новые фотографии Бернта Андерссона, но Эмилия по-прежнему отказывалась отвечать на вопросы. Это, разумеется, усиливало подозрения, что она что-то скрывает, но для прокурора этого было мало. Им нужны конкретные улики — что-то, связывающее её, её мужа или обоих с убийствами. А такого у них пока не было.

В последней попытке они решили надавить на Свена. Он был уставшим, измотанным. Многочасовые допросы и ночи в камере дались ему тяжело, и хотя на прежних допросах он тоже ни в чём не признался, он по крайней мере шёл на контакт.

— Мы обнаружили эти фотографии в компьютере вашей жены, — сказал Карлос, раскладывая перед Свеном ряд распечаток. — Они сделаны у уличной тренировочной площадки, где он был убит, в тот самый день.

Свен рассеянно посмотрел на снимки, потом поднял глаза на Карлоса.

— Повторяю ещё раз: если бы вы делали свою работу, никаких фотографий не было бы. Это полиция сказала, что им не хватает доказательств того, что он продавал наркотики.

— Значит, вы по-прежнему утверждаете, что просто пытались собрать улики против него.

— Я ничего не «утверждаю». Это правда.

— То есть это совпадение, что он был убит всего через несколько часов на том самом месте, где были сделаны фотографии?

— Это не я снимал, это Эмилия.

— Кто делал снимки — не суть моего вопроса.

Свен закрыл глаза и зажал переносицу между большим и указательным пальцами, словно у него начиналась головная боль и он боролся с потерей терпения. Потом открыл покрасневшие глаза и посмотрел на Карлоса.

— Да, это совпадение.

Ванья стиснула зубы от досады. И со Свеном они топтались на месте. Ничего нового — одни и те же вопросы на разные лады, снова и снова, в надежде, что он ответит иначе, противоречит сам себе, даст им хоть что-нибудь, за что можно зацепиться.

Необходим другой подход.

Необходимо добиться признания.

До сих пор попытки строились на уликах, допущениях, сомнениях в его показаниях. Нужна другая стратегия. Сыграть на чувствах — тем более теперь, когда он измотан. Она положила руку на руку Карлоса, и тот замолчал. Потом серьёзно посмотрела Свену в глаза.

— У меня есть ребёнок. Дочь. Аманда. Ей три года.

— Ну и? — ответил Свен, явно не понимая, к чему это. Взгляды Карлоса в её сторону говорили, что он не одинок в этом.

— Я думала, что любила и раньше. Партнёров, родителей, друзей. Но когда она родилась… это была любовь, какой я не знала прежде.

Она выдержала паузу. Судя по всему, Шёгрен её слушал. Она тепло ему улыбнулась и чуть подалась вперёд.

— Я слышала, как подруги говорили, что любят своих детей, но теперь я поняла, что своих детей действительно любят.

Она не ошиблась: он кивнул, хотя и едва заметно. Она до него дотянулась, нужно было продолжать.

— Если бы кто-то отнял у меня Аманду и не понёс наказания… думаю, я бы захотела убить. Этот… социальный лоск — он тонкий, его легко содрать, а под ним мы довольно примитивные существа. Око за око.

На этот раз она была уверена. Голова Свена качнулась в отчётливом согласном кивке.

— Простите, но это к чему-нибудь ведёт? — вмешался адвокат. Ванья одарила его таким взглядом, что он замолк, а затем вновь обратила всё искреннее внимание на Свена.

— Мой близкий человек, отец Аманды, второй человек, которого я люблю. Представьте, что его тоже отняли бы и убийца остался на свободе. Тот, кто убил Аманду, — свободен. Тот, кто убил Йонатана, — свободен. Всё, ради чего стоит жить, было бы у меня отнято.

К собственному удивлению, она услышала, что голос к концу охрип. Когда-то у неё действительно отняли всё. Вся её жизнь была построена на лжи, и в конце концов ей пришлось порвать с теми, кого любила больше всех и дольше всех. Анна и Вальдемар. Её родители. Она была человеком рациональным и деятельным, редко останавливалась, чтобы по-настоящему вслушаться в себя, но её собственные слова затронули что-то настоящее, живое. Она сглотнула ком, и голос стал ещё более проникновенным.

— Вы думаете, нашёлся бы хоть один человек, который не понял бы, если бы я достала табельное оружие и застрелила их?

Она откинулась назад, снова сглотнула и слегка развела руками.

— Меня бы осудили — нельзя же ходить и стрелять в людей. Меня бы наказали, не слишком сурово, но наказали. У нас есть законы, правовая система, которая, к сожалению, порой нас подводит…

Она снова замолчала. Наклонилась через стол и действительно с трудом сдержала порыв накрыть ладонями сложенные руки Свена.

— Но думаете ли вы, что нашёлся бы хоть один человек, который не понял бы, почему вы это сделали… Я не думаю. — Она понизила голос до шёпота. — Я вас понимаю.

В комнате стало совершенно тихо. Слышно было лишь монотонное гудение вентиляции. Ванья не отводила глаз. Пыталась продлить их миг единения, быть той, кому он может довериться.

— Вы серьёзно? — тихо спросил он.

— Да.

— Всё это время, после гибели Яльмара… никто ничего не понимал. Особенно полиция. — Он глубоко вдохнул, плечи опустились, и показалось, что он расслабился. — Но стрелял не я. И не Эмилия.

Ванья не успела обдумать лучший ответ, как раздался стук в дверь и секундой позже показалась голова Билли. Он бросил на неё извиняющийся взгляд, поднял распечатку и одними губами произнёс: «НФЦ». Баллистика. Ванье даже не нужно было смотреть в отчёт. Она достаточно хорошо знала Билли, чтобы прочитать ответ по его позе и выражению лица.

Совпадений нет.

Они вернулись к началу.

===

Бензоколонка.

Прежде чем Карлос понял, чем хочет заниматься, он работал на одной такой — дома, в Варберге. Чаще всего по ночам. На съезде с Е6 с севера, тогда они ещё назывались Statoil. Каковой эта бензоколонка, где молодой человек лежал мёртвым в маленькой белой палатке, видимо, тоже когда-то называлась. Карлос осмотрелся. Бело-голубая полицейская лента хлопала на весеннем ветру. Обширная территория вокруг бензоколонки была оцеплена. Это не составило труда, потому что, как и на других местах преступлений, они понятия не имели, откуда прилетела пуля. Ванья стояла поодаль и разговаривала с прессой. Несколько журналистов — Назрин Хейдари в их числе — были уже на месте, когда прибыла Выездная бригада, и выкрикивали вопросы, когда те выходили из машины:

Вы нашли связь?

Вы близки к задержанию?

Что с той парой, которую вы задержали?

Не потратили ли вы слишком много времени и ресурсов на них, если настоящий преступник, судя по всему, по-прежнему на свободе?

Есть ли мотив?

Ванья решила дать комментарий, чтобы избежать домыслов, распространения слухов и откровенных ошибок. Карлос подозревал, что ей хотелось также реабилитироваться после предыдущей встречи с прессой. Во всяком случае, к оцеплению она зашагала очень решительно.

Карлос ей не завидовал.

Не хотел бы оказаться на её месте, нести эту ответственность.

Всю жизнь ему, и вероятно справедливо, говорили, что стоит ему чуть поднажать — и он может добиться чего угодно. Но никто не спросил, чего он сам хочет добиться. Он поступил в полицейскую академию, стал полицейским, со временем — следователем. Ему было хорошо там, где он есть; коллеги его ценили, знали, что он хорош в своём деле — перевод в Выездную бригаду это доказал, — зачем целиться выше? Зачем подставляться под прессу, стресс, дополнительную нагрузку и ответственность, которые влечёт за собой руководство? Он был убеждён, что мог бы подняться, если бы захотел, но было ли там что-то привлекательное? Для него важнее был баланс. Быть дома с партнёром, участвовать в соревнованиях моделей самолётов, проводить время с семьёй и друзьями. И так было тяжело уезжать на несколько дней, как сейчас, когда всё могло затянуться на недели.

К оцеплению подошла женщина лет сорока пяти. Карлос надеялся, что это судмедэксперт. Он хлопнул ладонями в утеплённых перчатках и притопнул начищенными ботинками. Ветер был ледяной и, казалось, дул отовсюду на этой открытой площадке. Женщина представилась на широком мальмёском диалекте и оправдала его надежды — она оказалась судмедэкспертом, которая должна была осмотреть тело, и помощь Карлоса ей не требовалась. После краткого инструктажа, в ходе которого он сообщил, что они сделали (поставили палатку) и чего не сделали (по сути всё остальное), он мог быть свободен.

С облегчением он нырнул в магазин. Там его встретил парень лет двадцати, сидевший на табурете за прилавком с чашкой кофе. Внешне спокойный, но люди реагируют на подобное по-разному, это Карлос знал. Реакция может наступить через часы, дни, месяцы.

— Привет, я Карлос. Где Билли? — спросил он, осматриваясь. — Мой коллега, — пояснил он.

— В офисе, — ответил парень, кивнув куда-то назад. — Ему нужны записи камер.

— Он с тобой говорил о случившемся?

— Немного… в основном о камерах, и видел ли я что-нибудь, и всё такое.

— Ты что-нибудь видел?

— Нет, ничего, — сказал он, слегка пожав плечами. — Филип менял бумагу в держателе там, снаружи. — Он поднял руку и показал через витрину на то место, где судмедэксперт скрылась в белой палатке. — Я был на складе.

— Значит, ты не слышал выстрела и не видел, откуда стреляли?

Как и ожидалось — лишь покачивание головой. Карлос почувствовал, как уныние разливается в теле. Как можно застрелить четверых средь бела дня, и никто ничего не видел и не слышал? Убийце фантастически везёт, или расстрелы спланированы лучше, чем они думали?

— Филип когда-нибудь привлекался? Был оправдан или что-то подобное?

— Не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Можешь предположить причину, по которой это произошло с твоим коллегой? — спросил Карлос, проигнорировав вопрос.

— Я его почти не знал, работаю тут всего две недели.

Билли вышел из подсобки с довольным видом. Карлос предположил, что он получил всё нужное. Во всяком случае на данный момент. У Билли хватало других забот. Ванья возложила на него ответственность за осмотр места преступления, раз Урсула была в Стокгольме у бывшего начальника. Когда Урсула узнала, что Шёгренов пришлось отпустить, она выдала такие ругательства, каких Карлос в жизни не слышал, и нелестно высказалась о тайминге своей коллеги.

Двери магазина разъехались, и, судя по лицу Ваньи, встреча с прессой прошла не хуже предыдущей.

— Закончил здесь? — спросила она с порога. Карлос бросил взгляд на парня за прилавком — ощущение было, что больше он из него не выжмет.

— Да, они мало работали вместе, так что, может, стоит поговорить с управляющим.

— Этим займётся Билли, — сказала она, взглянув на него. Билли молча кивнул. — Мы едем к его сожительнице.

Зачем для этого двое, Карлос не вполне понимал, но если он не хотел пополнить свой словарный запас ругательств — спрашивать сейчас, пожалуй, не стоило.

===

Эрика Юханссон сидела со слезами на глазах, мертвенно бледная от шока. Перед ней стояла чашка чая, о которой она забыла. Карлос и Ванья сидели напротив в ухоженной и уютной двухкомнатной квартире на Фрельсегордсвеген. Новая мебель, фотографии Филипа и Эрики повсюду, над ключницей у входной двери — доска с надписью «Люблю тебя» — всё в этой квартире говорило о совместном будущем.

По крайней мере до сегодняшнего дня.

Теперь это скорее было место разбитых надежд.

— Когда приедет твоя мама? — спросил Карлос. Он никогда не привыкнет к таким визитам. Надеялся, что не привыкнет. Потому что привычка легко переходит в чёрствость. А чёрствость — в бесчувствие. Пока тяжело и больно сообщать о гибели — значит, эмпатия жива. Он знал коллег, которые одинаково реагировали на убитого подростка и на мелкую кражу.

«Иначе не выдержишь, — говорили они. — Иначе работа тебя сожрёт».

Карлос никого не осуждал — каждый делает то, что нужно для выживания, — но если он когда-нибудь решит, что вынужден отключать чувства ради работы, ему придётся сменить профессию.

— Скоро. Она в пути, — ответила Эрика, шмыгнув носом. — Живёт в Карлскруне.

— Мы хотели бы задать несколько вопросов, пока она не подъехала, если ты в состоянии? — спросила Ванья и открыла блокнот так, что отказ явно не предусматривался.

— Как он умер? — спросила Эрика. У неё были свои вопросы.

Когда они пришли, Карлос лишь сообщил, что Филип, к сожалению, погиб. Не сказал ни как, ни где. Он посмотрел на Ванью — та едва заметно кивнула. Скоро это станет известно всем, если ещё не стало; лучше пусть узнает от них.

— Его застрелили.

Рука Эрики метнулась ко рту, как если бы она сдерживала крик, глаза округлились.

— Тот же, что и остальных?

— Многое на это указывает.

— Почему? — едва слышно выдохнула она.

Вопрос более чем оправданный, и ответ хотела знать не только она. По дороге сюда Карлос провёл быструю проверку, но не нашёл ни заявлений, ни обвинений в отношении Филипа Бергстрёма. Ванья была в ярости. Если версия о стражах закона рушилась, у них не оставалось вообще ничего.

— Вот тут ты можешь нам помочь, — сказала Ванья, приставив ручку к блокноту. — Верно ли, что Филип никогда не привлекался?

— За что? — с искренним недоумением спросила Эрика.

— За что угодно. Может быть, давно.

— Нет, ничего такого.

— Никто не обвинял его в чём-нибудь, не подавая официальных заявлений? В соцсетях или где-то ещё?

Карлос понимал, чего добивается Ванья: отчаянно спасти единственную рабочую версию. Эрика помочь не могла.

— Нет, он был хороший человек… я не понимаю… Два часа назад он стоял здесь и собирался на работу. А теперь его нет…

Глаза переполнились, она пыталась сдержать слёзы, но вскоре разрыдалась. Карлос и Ванья молча сидели — больше ничего нельзя было сделать, кроме как переждать. Теперь так будет долго. Волнами.

— Знаешь, был ли Филип знаком с кем-нибудь из предыдущих жертв? — спросил Карлос, раскладывая перед ней фотографии, и через несколько минут она сделала пару вдохов, шмыгнула носом и коротко выдохнула. Попыталась взять себя в руки — и ей это удалось.

— Водительницу автобуса мы оба знали, её в Карлсхамне все знали. Остальных двоих — ни я, ни он. Мы как раз на днях об этом говорили, — ответила она, вытирая рукавом кофты слёзы и сопли.

— Был ли кто-то, кто его не любил?

— Нет.

— Ему кто-нибудь угрожал?

Покачивание головой.

— Ничего необычного в последнее время?

Эрика запнулась. Оба — и Карлос, и Ванья — заметили, что она что-то вспомнила.

— После той встречи одноклассников…

— Какой встречи?

— Десять лет с выпуска из девятого класса. Отмечали в отеле две недели назад. После этого он стал какой-то беспокойный, ушёл в себя.

— Он говорил почему?

— Нет, вообще не хотел об этом говорить. Это как-то связано с Макке.

— С Макке?

— Роуэлл. Конченый ублюдок. Они поссорились на вечеринке. Филип пришёл домой с разбитым носом. Рубашка вся в крови. Выглядел ужасно.

— Это часто бывало? Что они ссорились?

— С Макке вечно проблемы. Но до драки не доходило. Не с Филипом, по крайней мере.

— Расскажешь подробнее о Макке? Это от «Маркус»?

— Наверное. Мерзкий тип. Иногда заваливался к нам под кайфом. Пытался занять денег. Филип старался от него отделаться, но ему трудно было отказать.

— Почему?

— Макке злился, если не мог до него добраться. Он из тех дружков детства, которых ты перерос, но от которых не можешь избавиться.

— Но ты не знаешь, что произошло на встрече?

— Нет, он не хотел рассказывать.

— Знаешь, как его найти? — спросил Карлос.

— Кажется, живёт у матери. Точно не знаю.

В дверь позвонили. Эрика встала и пошла открывать. Они услышали, как женский голос произнёс: «Солнышко моё…» — прежде чем Эрика разрыдалась безутешно, а рыдания приглушились материнскими объятиями. Карлос и Ванья поднялись. Больше ответов они сейчас не получат. Придётся довольствоваться имеющимся.

Маркус «Макке» Роуэлл попал в поле зрения.

===

Билли позаботился о том, чтобы файлы с записями камер наблюдения Circle K были отправлены на полицейский сервер. Камер на территории было четыре, и он на всякий случай скачал последние сорок восемь часов. Материала для просмотра было много, но у него был практически неограниченный доступ к сотрудникам полиции Карлсхамна, а кроме того, он приобрёл лицензию на новейшую программу обнаружения движения от Spectrum Software. С её помощью компьютер сам сканировал записи и отсеивал фрагменты без движения. Программа сокращала объём для ручного просмотра на тридцать — пятьдесят процентов. Вернувшись в участок, он собирался сразу за это взяться, но пока нужно было сосредоточиться на осмотре места преступления. Урсула нашла бы что сказать, если бы осмотр был проведён не по её стандартам. Она была в пути — он разговаривал с ней в Арланде, перед посадкой на рейс до Руннебю, — и должна прибыть через пару часов. Судмедэксперт работала в белой палатке, и Билли чётко дал понять всем, что доступ туда только у неё. Урсула сняла бы с него шкуру, если бы какой-нибудь местный гений умудрился уничтожить возможные улики.

Он отправил пару полицейских обходить квартиры в доме напротив бензоколонки и поговорить с персоналом ресторана на первом этаже — не видел ли кто чего.

Сам он провёл короткий телефонный допрос управляющего, которого наконец удалось разыскать. Тот был встревожен, растерян и стремился помочь, но оказалось, что о Филипе он знал немного. Работал два года, всегда добросовестно, один из лучших сотрудников. Собственно, на этом и всё. Ничего примечательного. Хороший парень.

Билли поблагодарил, надеялся, что Ванья и Карлос узнают больше от сожительницы, и направился к судмедэксперту за обновлённой информацией, когда заметил, что к нему идёт один из полицейских в форме.

— Тут девушка спрашивает, можно ли забрать машину. Она попала за оцепление, вон там. — Полицейский показал на парковку за территорией бензоколонки. Там стояло несколько машин. Пара — внутри бело-голубой ленты.

— Ей нужно забрать маму, и она нервничает.

— Кто это? — спросил Билли.

— Вон та, с фиолетовыми волосами, — сказал полицейский и показал на девушку лет двадцати пяти, стоявшую у оцепления и нервно кусавшую нижнюю губу.

Билли подошёл к ней. Она умоляюще на него посмотрела.

— Извините, что беспокою, но я обещала забрать маму из больницы и не знаю, что делать. Моя машина вон там, — сказала она, показав на старенький «Фольксваген Пассат».

— Придётся прийти позже, — коротко и твёрдо ответил Билли. — Это место преступления.

— Да, но мама будет в ярости. Я ей торжественно обещала забрать её сегодня.

— К сожалению, мы не делаем исключений.

— Ну пожалуйста? Только одно. Пожалуйста, пожалуйста?

Билли снова посмотрел на машину и перевёл взгляд на неё.

— Когда вы её поставили?

— Рано утром, я работаю в детском саду вон там и взяла у мамы машину, чтобы потом за ней заехать. Ну пожалуйста, ну пожалуйста?

Может, дело было в умоляющих глазах, а может — в фиолетовых волосах. Билли повернулся к полицейскому, шедшему рядом.

— Проведите её вокруг и помогите выехать.

— Спасибо вам огромное, — сказала она, и Билли мог бы поклясться, что она слегка присела в книксене.

— Не за что, — ответил он с улыбкой. — Маму нужно радовать.

Он проводил девушку взглядом, пока она шла к «Пассату» с полицейским. Быстро достал блокнот и записал номер машины. По словам Урсулы, лишней документации не бывает. Лучше выбросить потом, чем недособрать.

Он развернулся и зашагал к белой палатке. Девушка с фиолетовыми волосами посигналила, проезжая мимо, опустила окно и весело помахала. Он помахал в ответ. С учётом того, как продвигалось расследование, Билли полагал, что девушка в «Пассате» окажется единственным счастливым человеком, которого он увидит за сегодня.