Что посеешь

— У тебя есть бумага и ручка? Нам нужно составить список.

— Ты не пожалел?

Урсула знала ответ, но всё равно спросила. Оставался ведь крошечный шанс, что он… Кого она пыталась обмануть? Это Себастьян Бергман. Раскаяться, быть бескорыстным и отозваться? Быть рядом ради других? Это не совсем про него.

— Ни в коей мере, — последовал, как и ожидалось, ответ.

— Это Торкель, это друг, которому плохо.

— Это бывший коллега, который сам виноват в том, что сидит в дерьме по горло, — поправил её Себастьян.

— Ну тогда ради меня, если я тебя попрошу?

— Ты никогда бы этого не сделала.

— Иногда ты бываешь совершенно невыносим, — сказала она и села на маленькую табуретку у входной двери, чтобы обуться.

— А иногда я настолько неправдоподобно прекрасен, что это всё перевешивает.

Она даже не стала отвечать, знала, на что шла, когда снова впустила Себастьяна Бергмана в свою жизнь. Если бы она когда-нибудь решилась заглянуть поглубже в свою психику, то, вероятно, обнаружила бы, что сама приглашает это, активно ищет.

Турбулентность. Определённая доля хаоса.

«Обычные» несложные отношения — или мужчина, если уж на то пошло, — были не для неё. Если всё не было сложным, она сама делала так, чтобы стало.

Бегство, манипуляции, измены.

Её прежний репертуар был весьма обширен.

То, что было у них с Себастьяном сейчас, по меркам обоих было довольно просто. Они не жили вместе, хорошо проводили время при встречах, встречались, лишь когда обоим хотелось. Он порой бывал настоящим мерзавцем, но был ещё и умён, забавен, изобретателен и мог быть по-настоящему внимателен, когда опускал свою защиту и позволял себе быть если не счастливым, то хотя бы довольным. В последнее время это случалось всё чаще и чаще. Чем лучше складывались его отношения с Ваньей и Амандой, тем радостнее он становился. Когда они решили возобновить отношения, он пообещал перестать гулять на стороне, и дело было не в том, что она доверяла всему, что он говорил, — он однажды даже изменил ей с её сестрой, — но она верила, что он сдержал слово. После того дела в Уппсале, последнего, в котором Себастьян участвовал как член группы, он почему-то словно потерял интерес к завоеваниям. Вероятно, это не имело никакого отношения к тому, что они время от времени ложились в постель друг с другом. В конечном счёте, секс для Себастьяна не был физической потребностью, не был источником близости и интимности. Он заполнял пустоту, был бегством, способом приглушить тревогу и боль.

Как алкоголь для некоторых. Как для Торкеля.

Она поднялась, совершенно не радовалась предстоящему, но должна была идти. Не могла не пойти — по нескольким причинам. Ванья была недовольна, что она уезжает, когда у них оставалось чуть больше суток на поиск улик против Шёгренов, но Урсула настояла. Это важно, это правильно. Важнее, чем полицейское расследование. Это, разумеется, было правдой, но это не означало, что ей этого хотелось.

— Я приеду к тебе после, — сказала она, надевая куртку.

— Когда примерно?

— Зависит от того, в каком он состоянии.

— Позвони, когда будешь выезжать.

— У тебя вино есть?

— Да.

— Хорошо. Тогда до встречи.

— Передавай привет, — услышала она, прежде чем дверь закрылась, и не поняла, шутил он или нет.

Больно было видеть его таким.

Он постарел на несколько лет за считаные месяцы, но виноват в этом был не только алкоголь — горе тоже делало своё. Но она видела, что он всё-таки постарался. Принял душ, побрился, одежда чистая. Но он был пьян. Не в стельку, но ощутимо навеселе; может быть, кто-то, встретив его впервые, и не заметил бы, но она, работавшая вместе с ним, спавшая с ним, — чувствовала. К тому же она много лет прожила с Микаэлем, который периодами пил как бездонная бочка.

— Когда ты сегодня начал? — спросила она, когда он впустил её в квартиру.

— Как проснулся, — ответил он честно, наверняка понимая, что она раскусит ложь. — Но только пиво.

— Если будешь пить при мне, я уйду немедленно.

— Ладно.

Она скинула туфли и прошла в квартиру, которая пахла застоялым воздухом и перегаром. Он сделал попытку прибраться, это было видно, но запустение длилось слишком долго, чтобы справиться с ним за одно утро.

— Я сварил кофе, — сказал он и провёл её на кухню.

— У тебя есть какая-нибудь еда?

— Ты голодная?

— Нет, я про тебя. Ты ешь что-нибудь?

— Не особо. Аппетита нет. Садись.

Она послушалась, и он взял итальянскую кофеварку с большой газовой плиты, которая, она знала, была свадебным подарком. Лисе-Лотте нравилось готовить. Он разлил кофе в чашки, стоявшие на столе рядом с маленьким блюдцем с пшеничными крекерами.

— У меня нет молока, — извиняющимся тоном сказал он, садясь напротив.

— Так нормально.

Он должен бы знать, что она не пьёт кофе с молоком: за эти годы они выпили вместе бессчётное количество чашек разного качества. Сделав глоток, он поставил чашку и вежливо спросил о расследовании в Карлсхамне, а она ответила, рассказав столько, сколько сочла возможным. Он задал несколько уточняющих вопросов — не спрашивал, как дела у Ваньи, и не упоминал Билли, — и ей стало ясно, как мучительно это было для него. Работа, которой он посвятил всю жизнь, которая стала одной из причин двух разводов, которой он отдал всё. Теперь она продолжалась без него.

Как будто его никогда не было.

Заменимый. Которого можно подменить.

В конце концов им пришлось перейти к тому, ради чего она, собственно, и пришла.

Лисе-Лотте. Годовщина. Настоящее горе.

Большую часть она уже слышала — сразу после смерти Лисе-Лотте, после похорон, в те вечера, когда он засиживался на работе, пока она у него ещё была. На этот раз в его голосе появилась горечь, которой раньше не было. По отношению к системе здравоохранения, разумеется, но также к его бывшим работодателям, к коллегам. Урсула дала ему выговориться, столько, сколько считала нужным, а потом предложила прогуляться. Когда он в последний раз выходил из дома?

Они перешли к Лонгхольмену, свернули налево, мимо старой тюрьмы, вдоль воды, где первые лодки уже были спущены на воду в этом году. На другом берегу бледное весеннее солнце отражалось в окнах десяти квадратных пятиэтажек на Реймерсхольме. Торкель свернул и сел на деревянную скамейку в самом конце одного из причалов. Урсула села рядом. К её удивлению, он достал из кармана пальто маленький пластиковый пакет с хлебом и начал бросать кусочки в воду. Вскоре собралась стайка крякв. Урсула не знала, что сказать, и молчала. Закрыла глаза, наслаждаясь относительным теплом и свежим воздухом после двух с лишним часов в затхлой квартире.

— Я скучаю по тебе, — вдруг сказал Торкель, резко вернув её в реальность.

— Нет, ты скучаешь по Лисе-Лотте, — ответила она спокойно.

— И по тебе тоже. Если бы ты вернулась, я бы исправился.

— Ты не можешь перекладывать это на меня, Торкель. Я не собираюсь тебе это позволять. Это шантаж.

— Я просто говорю, что нуждаюсь в тебе.

— И я рядом, — сказала она, легко положив руку ему на плечо. — Я буду ходить с тобой на собрания, если ты решишься начать, помогу тебе, чем смогу, но я не собираюсь становиться твоей девушкой.

— Потому что ты с Себастьяном.

Она не могла не расслышать горечь в его голосе.

— Даже если бы не была — я бы ничего с тобой не начала. Ни тебе, ни мне это не нужно.

Он вдохнул, чтобы возразить, но выдохнул, так ничего и не сказав. Бросил ещё немного хлеба и выпрямился, глядя через воду на нежную, свежую зелень на том берегу.

— Я сидел прямо здесь. В Сочельник. Было не холоднее, чем сейчас, так что… Я сидел здесь. Ивонне с детьми была на даче под Евле, ну ты знаешь, там, где Себастьян переспал с её сестрой в то Рождество много лет назад.

Урсула была уверена, что эта маленькая, несущественная деталь была попыткой её задеть, но она могла это выдержать. Ему это, наверное, было нужно. Пока не станет хуже — она намерена была терпеть.

— Они поженились. Кристоффер и Ивонне. Ты знала?

— Да, ты рассказывал.

— Ну ладно. Так вот, меня только что уволили, и было стыдно, и… а на прошлое Рождество было лучше всех, с тех пор как дети были маленькие. Только я и Лисе-Лотте. Вильма и Элин забежали утром. Лисе-Лотте приготовила обед, они получили подарочки, а потом поехали к Ивонне и Кристофферу. Остаток праздника был только наш. А тогда было холодно, помнишь? Снег. Всё было красиво.

— Вильма и Элин… — произнесла Урсула, пытаясь вытянуть его из воспоминаний и тоски, вернуть в реальность, к чему-то более светлому.

— Ну и что с ними?

— Как на них влияет то, что ты алкоголик?

Она не собиралась ничего приукрашивать. Они всегда старались скрывать тёмные периоды Микаэля — ради Беллы, конечно, но и ради всех остальных. Ложь, уловки и оправдания. Они так в этом поднаторели, что иногда могли убедить даже самих себя, что это правда, что проблемы меньше, чем были на самом деле, и это не помогло никому, и уж точно не Микке.

— Им стыдно, они стесняются, иногда мне кажется, что ненавидят меня. — Жёсткая честность в ответ. Хотя от этих слов ей стало больно, она была за это благодарна.

— Они ненавидят то, что ты пьёшь, а не тебя.

— На практике разница невелика, верно?

— Ты видишься с ними?

— Иногда. Если знаю заранее, что мы увидимся, — собираюсь. Как сегодня. Если приходят без предупреждения, чего больше не бывает, — не открываю.

Она скользнула рукой к его предплечью и взяла за руку, сжала.

— Не делай этого, Торкель, — сказала она, вложив в голос столько тепла, сколько могла. — Не с ними, не с самим собой. Ходи на собрания. Прими помощь.

— Нет.

— Почему?

Он повернулся к ней, и она едва не отшатнулась, увидев бездонную скорбь в его глазах.

— Я не хочу быть трезвым. Не думаю, что смог бы это выдержать.

Урсула поняла, что он имеет в виду. Сомнение касалось не того, сможет ли он бросить пить, а лишь того, как он тогда справится с горем и тоской.

Торкель резко поднялся и сунул в карман пустой пакетик.

— Мне пора. Спасибо, что пришла.

— Я могу ещё побыть, если хочешь, — предложила Урсула, тоже поднимаясь.

— Нет, возвращайся туда, где тебе нужно быть.

Он развернулся и зашагал так быстро к дороге, что было очевидно: он не хочет компании на обратном пути.

Он хотел домой.

Пить. Забывать. Горевать.

Урсула смотрела ему вслед и, хотя это казалось бесчувственным, чувствовала, как сильно ей хочется домой, к Себастьяну и тому вину.

===

Комната для допросов была маловата для четверых.

Ванья и Карлос сидели напротив Свена Шёгрена, которому в связи с тяжестью предъявленных обвинений был назначен государственный защитник — тщедушный мужчина, который выглядел главным образом усталым и чьё имя Ванья не потрудилась запомнить.

Время поджимало; менее чем через шесть часов ей придётся просить прокурора о решении по аресту. Иначе они будут вынуждены их отпустить. НФЦ, Национальный криминалистический центр, обещал ускорить сравнительную баллистическую экспертизу, но пока от них мало что поступало. Поскольку Урсула всё ещё была в Стокгольме, Ванья попросила Билли подтолкнуть их. Конечно, то, что произошло с Торкелем и Лисе-Лотте, было печально, но она по-прежнему не понимала приоритетов Урсулы. Все должны чем-то жертвовать. Они должны вместе раскрыть это дело.

Расследование в отношении семьи Шёгрен, которое два дня назад казалось таким многообещающим, зашло в тупик. Они ещё раз допросили Эмилию. Безрезультатно. В её компьютере Билли нашёл ещё больше фотографий Бернта Андерссона, но Эмилия по-прежнему отказывалась отвечать на их вопросы. Это, конечно, усиливало подозрение, что она что-то скрывает, но для прокурора этого было недостаточно. Им нужны были конкретные улики, что-то, связывающее её, или её мужа, или обоих с убийствами. А этого у них пока не было.

В последней попытке они решили надавить на Свена. Он был более уставшим, более измотанным. Долгие допросы и ночи в камере дались ему тяжело, и хотя он и на предыдущих допросах ни в чём не признался, он хотя бы шёл на контакт.

— Мы нашли эти фотографии в компьютере вашей жены, — сказал Карлос, выкладывая ряд распечаток на стол перед Свеном. — Они были сделаны у уличной тренировочной площадки, где он был убит, в тот же день.

Свен рассеянно посмотрел на снимки, затем поднял глаза на Карлоса.

— Повторяю: если бы вы делали свою работу, никаких фотографий бы не было. Полиция сама сказала, что им не хватает доказательств того, что он продавал наркотики.

— То есть вы по-прежнему утверждаете, что лишь пытались найти улики против него?

— Я ничего не «утверждаю». Это правда.

— То есть это совпадение, что он был убит всего через несколько часов на том самом месте, где вы делали снимки?

— Не я их делал, а Эмилия.

— Кто именно их делал — не главное в моём вопросе.

Свен закрыл глаза и сжал переносицу большим и указательным пальцами, словно у него начиналась головная боль и он боролся с потерей самообладания. Потом открыл покрасневшие глаза и посмотрел на Карлоса.

— Да, это совпадение.

Ванья стиснула зубы от досады. Они и со Свеном топтались на месте. Ничего нового, одни и те же вопросы в разных формулировках, снова и снова, в надежде, что он ответит иначе, противоречит себе, даст им хоть зацепку.

Нужен другой подход.

Нужно добиться признания.

До сих пор попытки получить признание строились на уликах, предположениях, сомнениях в его показаниях. Требовалась другая стратегия. Воздействовать на эмоции, тем более сейчас, когда он утомлён и измотан. Она положила руку на руку Карлоса, заставив его замолчать. Затем серьёзно посмотрела Свену в глаза.

— У меня есть ребёнок. Дочь. Аманда. Ей три.

— Ну и что, — сказал Свен, явно не понимая, к чему она это говорит. Взгляды, которые бросал на неё Карлос, говорили, что он не единственный.

— Я думала, что любила и раньше. Любовников, родителей, друзей, но когда она появилась… это была любовь, которой я никогда не знала прежде.

Она замолчала. Судя по всему, Шёгрен её слушал. Она тепло ему улыбнулась и слегка подалась вперёд.

— Я слышала, как мои подруги говорили, что любят своих детей, но теперь я поняла, что своих детей действительно любят.

Она не ошиблась: он кивнул, хотя и еле заметно. Она до него достучалась, нужно было продолжать.

— Если бы кто-то отнял у меня Аманду и не был наказан… мне кажется, я бы захотела убить. Этот… социальный лоск, он тонок, его легко содрать, а под ним мы довольно примитивные существа. Око за око.

На этот раз она была уверена. Голова Свена отчётливо качнулась в согласном кивке.

— Простите, но это куда-нибудь ведёт? — спросил адвокат. Ванья бросила на него такой взгляд, что он замолчал, а затем вновь обратила всё своё искреннее внимание на Свена.

— Мой друг, отец Аманды, второй человек в моей жизни, которого я люблю. Представьте, если бы и его отняли, и убийца остался на свободе. Тот, кто убил Аманду, — на свободе. Тот, кто убил Йонатана, — на свободе. Всё, ради чего стоит жить, было бы у меня отнято.

К своему удивлению, она услышала, что к концу голос стал хриплым. Всё однажды действительно было отнято у неё. Вся её жизнь была построена на лжи, и в конце концов ей пришлось порвать с теми, кого она любила больше всех и дольше всех. Анна и Вальдемар. Её родители. Она была человеком рациональным и деятельным, редко останавливалась, чтобы по-настоящему прислушаться к своим чувствам, но её собственная история задела что-то реальное, что-то в ней самой. Она сглотнула ком, и голос стал ещё проникновеннее.

— Вы думаете, нашёлся бы хоть один человек, который бы не понял, если бы я достала табельное оружие и застрелила их?

Она откинулась назад, снова сглотнула и слегка развела руками.

— Меня бы осудили — нельзя же ходить и стрелять в людей. Меня бы наказали, не слишком сурово, но наказали. У нас есть законы, правосудие, которое, к сожалению, нас порой подводит…

Она снова замолчала. Наклонилась через стол и действительно с трудом сдержала порыв накрыть своими ладонями сложенные руки Свена.

— Но думаете ли вы, что нашёлся бы хоть один человек, который не понял бы, почему вы это сделали… Я не думаю. — Она понизила голос до шёпота. — Я вас понимаю.

В комнате воцарилась полная тишина. Единственным звуком было монотонное гудение вентиляции. Ванья не отпускала его взгляд. Пыталась продлить их мгновение общности, быть той, кому он может довериться.

— Вы серьёзно? — тихо спросил он.

— Да.

— Всё это время, с тех пор как Яльмар погиб… никто ничего не понимал. Особенно полиция. — Он глубоко вдохнул, плечи опустились, и казалось, что он расслабился. — Но это не я их застрелил. И не Эмилия.

Ванья не успела обдумать лучший ответ: в дверь постучали, и секундой позже в проёме показалась голова Билли. Он извиняющимся взглядом посмотрел на Ванью, поднял распечатку и одними губами произнёс «НФЦ». Баллистическая экспертиза. Ванье даже не нужно было смотреть на отчёт. Она достаточно хорошо знала Билли, чтобы прочесть по его осанке и выражению лица, что там написано.

Совпадений нет.

Они вернулись к началу.

===

Бензоколонка.

До того как Карлос определился с тем, кем хочет быть, он работал на одной такой — у себя дома, в Варберге. Чаще всего по ночам. На съезде с E6 с севера, тогда они ещё назывались Statoil. Которой эта бензоколонка, где молодой мужчина лежал мёртвым в маленькой белой палатке, видимо, тоже когда-то называлась. Карлос огляделся. Бело-голубая полицейская лента хлопала на весеннем ветру. Большая территория вокруг бензоколонки была оцеплена. Это было несложно, потому что, как и на других местах преступлений, они понятия не имели, откуда был произведён выстрел. Ванья стояла чуть поодаль и разговаривала с прессой. Несколько журналистов — среди них Назрин Хейдари — уже были на месте, когда прибыла Выездная бригада, и кричали свои вопросы, когда те выходили из машины:

Вы нашли какую-нибудь связь?

Вы близки к задержанию?

Что с той парой, которую вы задержали?

Не потратили ли вы слишком много времени и ресурсов на них, если настоящий преступник, судя по всему, по-прежнему на свободе?

Есть ли у вас мотив?

Ванья решила, что лучше дать комментарий, чтобы избежать спекуляций, распространения слухов и откровенных ошибочных выводов. Карлос подозревал, что ей, вероятно, хотелось и реабилитироваться после прошлой встречи с прессой. Во всяком случае, она направилась к оцеплению очень твёрдым шагом.

Карлос ей не завидовал.

Не хотел бы оказаться на её месте, нести эту ответственность.

Всю жизнь ему, вероятно справедливо, говорили, что если он чуть-чуть поднажмёт, то может добиться сколь угодно многого. Но никто не спрашивал его, как далеко он на самом деле хочет продвинуться. Он поступил в полицейскую академию, стал полицейским, со временем — следователем. Ему нравилось там, где он был, коллеги ценили его, знали, что он хорош в своём деле — перевод в Выездную бригаду это доказывал, — зачем целиться выше? Зачем подставлять себя под прессу, стресс, дополнительную нагрузку и ответственность, которые несёт должность начальника? Он был убеждён, что мог бы подняться, если бы захотел, но было ли там что-то привлекательное? Для него важнее был баланс. Быть дома с партнёром, участвовать в соревнованиях с модельными самолётами, проводить время с семьёй и друзьями. Ему и так было тяжело уезжать на несколько дней, как сейчас, когда всё грозило растянуться на несколько недель.

Женщина лет сорока пяти прошла под оцеплением и приблизилась. Карлос надеялся, что это судмедэксперт. Он сцепил руки в утеплённых перчатках и притопнул в начищенных ботинках. Ветер был ледяной и, казалось, дул со всех сторон на открытой площадке. Женщина подошла, представилась на широком мальмёском диалекте и оправдала надежды Карлоса — она и была судмедэкспертом, который должен осмотреть тело, и помощь Карлоса ей для этого не требовалась. После краткого инструктажа, во время которого он рассказал, что они сделали (поставили палатку) и чего не сделали (практически всё остальное), он мог идти.

С благодарностью он скрылся внутри магазина. Там его встретил молодой парень, которому не было и двадцати, сидевший на табурете за прилавком с чашкой кофе. Внешне не потрясённый случившимся, но люди по-разному справляются с такими вещами, это Карлос знал. Реакция может наступить через часы, дни, месяцы.

— Привет, я Карлос. Где Билли? — спросил он, оглядывая магазин. — Мой коллега, — уточнил он.

— В офисе, — ответил парень, кивнув куда-то назад. — Ему нужны записи с камер наблюдения.

— Он с тобой разговаривал о том, что случилось?

— Немного… в основном про камеры, и видел ли я что-нибудь, и всё такое.

— Ты что-нибудь видел?

— Нет, ничего, — сказал он, слегка пожав плечами. — Филип должен был сменить бумагу для принтера там, на улице. — Он поднял руку и показал через витрину в сторону того места, где судмедэксперт, чьё имя Карлос не расслышал, скрылась в маленькой белой палатке. — Я был на складе.

— Значит, ты не слышал выстрела и не видел, откуда стреляли?

Как и ожидалось, в ответ лишь покачивание головой. Карлос почувствовал, как уныние расползается по телу. Как можно застрелить четверых средь бела дня, и чтобы никто ничего не видел и не слышал? Преступнику просто невероятно везёт, или расстрелы спланированы лучше, чем они полагали?

— Филип когда-нибудь привлекался? Был оправдан в суде или что-то в этом роде?

— Не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Можешь припомнить причину, по которой это могло случиться с твоим коллегой? — спросил Карлос, полностью проигнорировав встречный вопрос.

— Я его почти не знал, работаю тут всего две недели.

Билли вышел из подсобки и выглядел очень довольным. Карлос предположил, что тот получил всё необходимое. По крайней мере на данный момент. У Билли хватало и других дел. Ванья возложила на него ответственность за осмотр места преступления, раз Урсула была в Стокгольме, навещая бывшего начальника. Когда до Урсулы дошло, что им пришлось отпустить Шёгренов, она выдала такие ругательства, каких Карлос никогда прежде не слышал, и прокомментировала паршивый тайминг своей коллеги.

Двери магазина разъехались, и, судя по выражению лица Ваньи, её встреча с прессой прошла по крайней мере не хуже первой.

— Ты закончил здесь? — спросила она, едва войдя. Карлос бросил быстрый взгляд на парня за прилавком; ощущение было, что большего он от него не добьётся.

— Да, они мало работали вместе, так что, может, стоит поговорить с управляющим или кем-то таким.

— Этим займётся Билли, — сказала она, взглянув на него. Билли молча кивнул. — Мы поедем к его сожительнице.

Зачем для этого нужны двое, Карлос не совсем понимал, но если он не хотел расширять свой словарный запас ругательств, то сейчас, пожалуй, спрашивать не стоило.

===

Эрика Юханссон сидела со слезами на глазах, совершенно бледная от шока. Перед ней стояла чашка чая, о которой она забыла. Карлос и Ванья сидели напротив в ухоженной и уютной двухкомнатной квартире на Фрельсегордсвеген. Новая мебель, повсюду фотографии Филипа и Эрики, над крючками для ключей у входной двери — доска, на которой было написано «Люблю тебя» — всё в квартире говорило об общем будущем.

По крайней мере до сегодняшнего дня.

Теперь это было скорее место разбитых надежд.

— Когда приедет твоя мама? — спросил Карлос. Он никогда не привыкнет к таким визитам. Надеялся, что не привыкнет. Потому что привычка легко переходит в чёрствость. А чёрствость — в бесчувствие. Пока тяжело и больно сообщать о смерти — значит, в тебе ещё жива эмпатия. Он знал коллег, которые одинаково реагировали на убитого подростка и на мелкую кражу.

«Иначе не выдержишь, — говорили они. — Иначе работа тебя сожрёт».

Карлос никого не осуждал — каждый делает то, что нужно для выживания, — но если он когда-нибудь решит, что вынужден отключать чувства, чтобы выполнять свою работу, ему придётся сменить работу.

— Скоро. Она уже в пути, — ответила Эрика, шмыгая носом. — Она живёт в Карлскруне.

— Мы хотели бы задать несколько вопросов, пока она не приехала, если ты в состоянии, — сказала Ванья и открыла блокнот так, что было ясно: на отказ она не рассчитывает.

— Как он умер? — спросила Эрика. У неё были свои вопросы.

Когда они пришли, Карлос сказал лишь, что Филип, к сожалению, погиб, не уточняя как. И не где. Теперь он бросил взгляд на Ванью, которая слегка кивнула. Скоро это будет повсюду, если ещё не стало; лучше пусть узнает от них.

— Его застрелили.

Рука Эрики метнулась ко рту, словно сдерживая крик, глаза распахнулись.

— Тот же, что и остальных?

— Многое на это указывает.

— Почему? — едва слышно выдохнула она.

Более чем справедливый вопрос, и не только она хотела знать ответ. По дороге на Фрельсегордсвеген Карлос провёл быструю проверку, но не обнаружил ни заявлений в полицию, ни обвинений в отношении Филипа Бергстрёма. Ванья была в бешенстве. Если версия с блюстителем закона не работала, у них не было вообще ничего.

— Вот тут ты можешь нам помочь, — сказала Ванья, приставив ручку к блокноту. — Верно ли, что Филип никогда не привлекался и на него не подавали заявлений?

— За что? — спросила Эрика с искренним удивлением.

— За что угодно. Даже давно.

— Нет, ничего такого.

— Никто не обвинял его в чём-нибудь, не подавая при этом заявления? В соцсетях или где-то ещё?

Карлос понимал, что Ванья пытается сделать: отчаянно спасти их единственную рабочую версию. Эрика помочь не могла.

— Нет, он был хороший человек… я не понимаю… Ещё два часа назад он стоял тут и собирался на работу. А теперь его больше нет…

Глаза переполнились, она пыталась сдержать слёзы, но вскоре всё-таки разрыдалась. Карлос и Ванья молча сидели; они мало что могли сделать, кроме как переждать. Так теперь будет долго. Волнами.

— Знаешь, был ли Филип знаком с кем-то из предыдущих жертв? — спросил Карлос, раскладывая перед ней ряд фотографий; через пару минут она сделала несколько вдохов, шмыгнула носом и коротко выдохнула. Попыталась взять себя в руки, и ей это удалось.

— Водительницу автобуса мы оба знали, все в Карлсхамне знали. Остальных двоих — ни он, ни я. Мы как раз на днях об этом говорили, — ответила Эрика, проведя рукавом кофты по лицу, стирая слёзы и сопли.

— Кто-нибудь его не любил?

— Нет.

— Ему что-нибудь угрожало?

В ответ — покачивание головой.

— Ничего необычного в последнее время?

Эрика запнулась. И Карлос, и Ванья заметили, что она что-то вспомнила.

— После того вечера встречи…

— Какой встречи?

— Десять лет, как они закончили девятый класс. Праздновали в отеле две недели назад. После этого он стал какой-то беспокойный, замкнулся в себе.

— Он объяснял почему?

— Нет, вообще не хотел об этом говорить. Это было связано с Макке.

— С Макке?

— Роуэлл. Полный урод. Они поссорились на вечеринке. Филип пришёл домой с разбитым носом. Вся рубашка в крови. Ужасно выглядел.

— Это часто случалось? Что они ссорились?

— С Макке всегда проблемы. Но до драки не доходило. Не с Филипом, во всяком случае.

— Можешь рассказать подробнее о Макке? Это от «Маркус»?

— Наверное. Он отвратительный тип. Иногда приходил к нам под кайфом. Пытался одолжить деньги. Филип старался от него отделаться, но ему трудно было говорить «нет».

— Почему?

— Макке злился, если не мог до него добраться. Он из тех друзей детства, которых ты перерос, но от которых трудно избавиться.

— Но ты не знаешь, что произошло на той встрече?

— Нет, он не хотел рассказывать.

— Знаешь, как с ним связаться? — спросил Карлос.

— Кажется, он живёт у матери. Точно не знаю.

В дверь позвонили. Эрика поднялась и пошла открывать. Они услышали, как женский голос успел произнести: «Моя родная…» — прежде чем Эрика разразилась безутешным рыданием, приглушённым материнскими объятиями. Карлос и Ванья встали. Больше ответов они сейчас не получат. Придётся довольствоваться тем, что есть.

Маркус «Макке» Роуэлл попал в поле зрения.

===

Билли позаботился о том, чтобы записи с камер наблюдения Circle K были отправлены на полицейский сервер. Камер на территории было четыре, и он на всякий случай скачал записи за последние сорок восемь часов. Материала для просмотра было много, но в его распоряжении была практически неограниченная рабочая сила из полиции Карлсхамна, а кроме того, он купил лицензию на новейшую программу обнаружения движения от Spectrum Software. С её помощью компьютер мог сам сканировать записи и убирать участки без движения. Программа сокращала объём материала для ручного просмотра на тридцать — пятьдесят процентов. Как только он вернётся в участок, он намеревался за это взяться, но пока ему нужно было сосредоточиться на осмотре места преступления. У Урсулы нашлось бы что сказать, если бы осмотр был проведён не по её стандартам. Она была в пути — он разговаривал с ней в Арланде, перед тем как она села на самолёт в Руннебю, — и прибудет, вероятно, через пару часов. Судмедэксперт всё ещё работала в белой палатке, и Билли дал чёткие указания всем, что доступ туда есть только у неё. Урсула содрала бы с него кожу, если бы какому-нибудь местному умнику удалось уничтожить возможные улики.

Он отправил пару полицейских обходить квартиры в доме напротив бензоколонки и поговорить с персоналом ресторана на первом этаже — не видел ли кто чего-нибудь.

Сам он провёл короткий телефонный допрос управляющего, которого наконец удалось найти. Тот был взволнован, растерян и готов помочь, но выяснилось, что он мало знал о Филипе. Работал здесь два года, всегда ответственно подходил к делу и был одним из лучших сотрудников. Но, в общем, это было и всё. Ничего примечательного. Хороший парень.

Билли поблагодарил, надеялся, что Ванья и Карлос узнают больше от сожительницы, и направился к судмедэксперту за обновлением, когда заметил, что к нему идёт один из полицейских в форме.

— Тут девушка спрашивает, можно ли забрать свою машину. Она оказалась за оцеплением, вон там. — Полицейский показал в сторону парковки за территорией бензоколонки. Там стояло несколько машин. Пара из них — внутри бело-голубой ленты.

— Ей нужно забрать маму, и она немного нервничает.

— Кто это? — спросил Билли.

— Вон та, с фиолетовыми волосами, — сказал полицейский и показал на девушку лет двадцати пяти, которая стояла у оцепления и нервно кусала нижнюю губу.

Билли подошёл к ней. Она умоляюще на него посмотрела.

— Извините, что беспокою, но я обещала забрать маму из больницы и не знаю, как быть. Моя машина вон там, — сказала она, показав на старый «Фольксваген Пассат».

— Вам придётся прийти позже, — ответил Билли коротко и твёрдо. — Это место преступления.

— Да, но она будет в ярости. Я торжественно обещала забрать её сегодня.

— К сожалению, мы не можем делать исключений.

— Пожалуйста, ну пожалуйста? Только одно. Пожалуйста, пожалуйста?

Билли снова посмотрел на машину и перевёл взгляд обратно на неё.

— Когда вы её поставили?

— Рано утром, я работаю вон в том детском саду и попросила у мамы машину, чтобы потом за ней заехать. Ну пожалуйста, ну пожалуйста?

Может быть, дело было в её умоляющих глазах, а может — в фиолетовых волосах. Билли повернулся к полицейскому, который шёл следом.

— Обойдите с ней вокруг и помогите выехать.

— Спасибо огромное, — сказала она, и Билли мог бы поклясться, что она слегка присела в книксене.

— Не за что, — ответил он с улыбкой. — Маму надо радовать.

Он проводил девушку взглядом, пока та шла к «Пассату» вместе с полицейским. Быстро достал блокнот и записал номер машины. По словам Урсулы, лишней документации не бывает. Лучше потом выбросить, чем недобрать.

Он развернулся и зашагал обратно к белой палатке. Девушка с фиолетовыми волосами посигналила, проезжая мимо, опустила окно и весело ему помахала. Он помахал в ответ. Учитывая, как продвигалось их расследование, Билли рассчитывал, что эта девушка в «Пассате» будет единственным счастливым человеком, которого он увидит сегодня.