Что посеешь

«Но, как я сказал, начни с водителя автобуса.»

Ванья встала рано утром, чтобы успеть созвониться по FaceTime с Амандой и Йонатаном, прежде чем они уйдут в детский сад и на работу. Она сидела на кровати в своём гостиничном номере и смотрела на дочь, которая радостно лепетала, поедая завтрак, и на мгновение почувствовала, как сильно скучает по семейной жизни, к которой так быстро привыкла. Её работа порой требовала больших жертв, но это вовсе не означало, что она собиралась бросить то, чем хотела заниматься и что хорошо умела, только потому, что стала матерью. Да, временами сердце немного щемило, но, как сказал Себастьян:

Никому от этого хуже не будет.

Все справятся.

Об этом легко забыть, когда скучаешь по ним особенно сильно, но чаще всего у них был самый обычный рабочий график, она могла и отвозить, и забирать ребёнка. А потом их бросало в затяжные дела далеко от дома. Но она знала, на что шла, когда соглашалась на эту работу.

Она сама выбрала этот путь, всегда к нему стремилась.

Карлос ждал её, когда она пришла в участок. Как обычно, в безупречной и наверняка безумно дорогой одежде. Ванья была бы поражена, если бы суммарная стоимость всех вещей в её гардеробе оказалась больше, чем то, что Карлос заплатил за одно только пальто. Сама она утром ни секунды не думала о том, что надеть. Впрочем, как и все остальные утра. Джинсы, старая жёлтая футболка с принтом, поверх неё — зелёная толстовка с капюшоном и кожаная куртка. На ногах — потёртые кроссовки. Возможно, ей стоило бы больше следить за своим внешним видом теперь, когда она стала начальником, но Торкель тоже не расхаживал в галстуке и костюме.

— Тебе нужно наверх? — спросил Карлос, кивнув в сторону дверей. Если у него и были замечания по поводу её выбора одежды, а Ванья знала, что были, то он ни единым жестом этого не показал.

— Нет, можем ехать сразу, — сказала она, и они сели в машину.

Карлос завёл двигатель и поехал на восток. В сторону Карлскруны.

Без малого час спустя они припарковались у довольно невзрачного оранжево-коричневого четырёхэтажного здания на Ернвогсторгет, где прокуратура делила помещение с полицией и службой пробации. Прокурор Таге Яльмарссон, который вёл дело Керстин Нойман, по-прежнему работал здесь и ждал их в приёмной. Пожилой седовласый мужчина, приближающийся к пенсионному возрасту, поздоровался с ними, предложил кофе и провёл в один из маленьких переговорных кабинетов прокуратуры, без окон. На столе посередине лежали три папки и ждали их.

— Когда я услышал, что Керстин Нойман убита, я так и думал, что кто-нибудь заглянет, — сказал он, жестом предлагая им сесть. — Так что я заказал их из архива. Здесь и материалы расследования, и оба оправдательных приговора. — Он подвинул папки к ним через стол. Ванья примерно представляла, что в них.

Летом 2010 года Керстин Нойман подрабатывала водителем автобуса. Она везла арендованный автобус из Карлсхамна на юношеский турнир по гандболу в Шёвде. На борту были команды мальчиков и девочек, тренеры, организаторы и сопровождающие родители. Команда мальчиков выиграла свою группу и дошла до финала. Они остановились поесть, немного отметили победу, так что выехали поздно, уже в темноте. Около часа ночи, примерно через двадцать километров после Йёнчёпинга, автобус съехал с дороги и опрокинулся, скатившись по крутому склону.

Четыре девочки и три мальчика погибли, многие другие получили тяжёлые травмы.

Комиссия по расследованию аварий не обнаружила механических или технических неисправностей автобуса и пришла к заключению, что водитель заснула за рулём. Но Нойман категорически отвергала обвинения и утверждала, что пыталась увернуться от лося и потеряла управление, однако ни следы торможения, ни техническая экспертиза этого не подтвердили. Ей было предъявлено обвинение в причинении смерти по неосторожности, причинении телесных повреждений и грубом нарушении правил дорожного движения. Установить с достаточной уверенностью, что она заснула, не удалось.

— Вы помните Керстин Нойман? — спросила Ванья, листая одну из папок.

— Ещё бы. Не все подробности уже, но та авария потрясла весь город, многие были возмущены тем, что она не понесла никакого наказания. Настоящий цирк — и в прессе, и среди людей. Хотя «цирк» — наверное, не то слово. Скорее трагедия.

— Почему её не осудили? — спросил Карлос.

— Сами знаете, как это бывает, — ответил Таге, слегка пожав плечами. — Я обязан был доказать, что она заснула, а доказать не смог. Керстин всё время отпиралась, последовательно. Держалась за свою историю с лосем.

— Но вы верили, что она заснула? — уточнила Ванья.

— Да, тогда верил. Иначе не стал бы выдвигать обвинение.

— Тогда? А теперь нет?

Таге серьёзно посмотрел на Ванью, потом на Карлоса и обратно.

— Если честно, я не знаю. Она осталась жить в Карлсхамне и продолжала утверждать, что невиновна. Удивительно, до чего упрямая она была. Её сторонились, очень не любили.

— Угрозы?

— Скорее всего. Она заплатила высокую цену, во многих отношениях получила гораздо более суровое наказание, чем тот условный срок, который ей мог бы грозить. — Он сложил руки на столе перед собой и снова покачал головой. — Иногда я думаю: а вдруг она всё-таки говорила правду? Но я не знаю.

Повисла тишина. Судьба, уготованная Керстин Нойман, и в самом деле была трагичной. Большинство других людей переехали бы, начали жизнь заново, взяли бы новое имя, попытались бы всё отстроить с нуля.

Но не Керстин. Она осталась. Не сдвинулась ни на йоту.

Ванья, как ни странно, находила это впечатляющим.

— Есть кто-нибудь, кого вы могли бы подозревать в причастности к её гибели? — спросил Карлос.

— Я, собственно, думал об этом, когда узнал новость, но нет, — ответил Таге задумчиво.

— Никто не выделялся в зале суда? Угрожал ей или что-то в этом роде?

— Все заседания проходили при закрытых дверях. Уровень угрозы был слишком высок. — Он наклонился вперёд и серьёзно посмотрел на них. — Мне кажется, вы не вполне представляете, насколько ей угрожали.

Как только они вернулись в свой кабинет в полицейском участке Карлсхамна, Ванья ввела Билли в курс встречи с прокурором и передала ему три папки. Как всегда, он видел только возможности, когда речь шла о систематизации, каталогизации и перекрёстном анализе данных. С теми материалами, что им дал прокурор, он тут же приступил к созданию базы данных всех пассажиров автобуса, чтобы сопоставить их с имеющимися реестрами.

Полиция Карлсхамна ещё до приезда Выездной бригады провела поиск по реестру оружия — все единицы калибра 6,5 x 55 мм в Блекинге. Это было одним из первых шагов после убийства Керстин Нойман, и когда стало ясно, что тот же калибр использовался при втором убийстве, поиск расширили. Но этот калибр был одним из самых распространённых в Швеции, и совпадений оказалось слишком много, чтобы эффективно обработать информацию.

Но теперь они могли сузить поиск.

Билли сначала составил список истцов — в большинстве случаев это были ближайшие родственники погибших или пострадавших в автокатастрофе. Он расширил список, включив братьев, сестёр и бабушек с дедушками. Когда он прогнал имена через поиск полиции Карлсхамна в реестре оружия, выпало семь совпадений. Семь человек, чьи близкие родственники пострадали в автокатастрофе и которые имели лицензию на оружие калибра 6,5 x 55 мм. Законно и зарегистрировано. Если использовалось нелегальное оружие, никакие реестры им бы не помогли.

Но это было хорошее и удобное начало.

Шесть из семи по-прежнему жили поблизости, так что допросить их, когда и если Ванья сочтёт нужным, было бы несложно.

Билли продолжил поиск по этим семерым в уголовном реестре, надеясь найти дополнительные отягчающие обстоятельства, но обнаружил лишь пару мелких нарушений ПДД.

Следующим шагом была попытка найти связь между кем-то из семерых и Берн­том Андерссоном. Если Керстин Нойман после катастрофы одиннадцатилетней давности держалась тише воды ниже травы, то Бернт, напротив, был скандалистом всю жизнь. Было тяжело узнавать, как криво пошло у него всё ещё с детства. Изъят из семьи, детские приюты, бесконечные реабилитационные центры и программы — но, судя по всему, ни одна из мер не помогла ему выправиться. У Бернта был классический профиль наркозависимого и соответствующая криминальная биография.

Он фигурировал в ряде расследований и протоколов с разными потерпевшими и истцами. Многие женщины обвиняли его в насилии и домогательствах, и не менее удручающим, чем его жизненная история, был тот факт, что он ни разу не был осуждён. Скорее всего, потому что женщины тоже принадлежали к низам общества, которые чаще забирали заявления обратно или, когда не забирали, просто не могли заставить других поверить им.

Во всяком случае, было очевидно, что у Бернта Андерссона должно быть немало врагов. Вопрос состоял в том, есть ли у него общие враги с Керстин Нойман.

Были.

Билли позвал Ванью к себе. С экрана на них смотрел мужчина чуть моложе пятидесяти, явно с паспортной фотографии, когда Билли повернул монитор.

— Свен Шёгрен. Имеет доступ к оружию нужного типа и связан с обоими первыми жертвами.

— Ты просто невероятен, — восхищённо донеслось из-за спины Ваньи — Карлос незаметно подошёл.

— Да, я довольно великолепен, — согласился Билли, не в силах сдержать хищную усмешку.

— А Анжелика Карлссон?

— У нас пока нет всей необходимой информации по ней, — сказал Билли, глядя через плечо Ваньи на Карлоса.

— Нет, банки тянут, — подтвердил Карлос. — Но из того, что есть, видно, что та журналистка была права. Транзакции указывают на то, что она обманула куда больше людей, чем те двое, что подали заявление.

— Я хочу знать кого, — сказала Ванья требовательным тоном, и Карлос, кивнув, скрылся за своим столом. — Пришли мне всё по Шёгрену, — сказала она напоследок Билли и вернулась к своему рабочему месту. — «Отправлено», — прозвучало через полминуты, и компьютер пискнул. Она открыла файл, который прислал Билли.

Свен Шёгрен, сорок восемь лет, женат на Эмилии Шёгрен, сорок два года. Работал крановщиком в одной из местных строительных фирм, Эмилия — санитаркой в доме престарелых. Свен имел охотничий билет с 1998 года и разрешение на три единицы оружия, одна из которых — нужного калибра. Зарегистрированы по адресу Тарарпсвеген, всего в пятнадцати минутах от центра Карлсхамна. В уголовном реестре — ничего ни на одного из них.

Но судьба обошлась с семьёй Шёгрен жестоко.

Их сын Яльмар был одним из юных гандболистов, погибших в автокатастрофе одиннадцать лет назад. Родители вместе с другими пострадавшими семьями пытались подать гражданский иск о компенсации против Керстин Нойман, но тот, похоже, заглох. Вероятно, им это было не по карману.

Но потеря сына, к несчастью, оказалась не единственной трагедией.

Альва, их семнадцатилетняя дочь, умерла от передозировки несколько месяцев назад. Свен и Эмилия утверждали в заявлении в полицию, что именно Бернт Андерссон продал ей наркотики, и требовали расследования по статье о причинении смерти по неосторожности. Расследование было прекращено: Бернт отрицал, что продавал наркотики, а без свидетелей и улик, связывающих его с Альвой, продвинуться было невозможно.

Слово против слова.

Ванья позвонила Саре Гаврилис и сказала, что хочет поговорить с кем-нибудь, кто знал об Альве Шёгрен больше. Вскоре та привела молодую сотрудницу в форме. Эва Бранде прекрасно помнила семью Шёгрен. Альва была юной, наивной девушкой, которая, к сожалению, попала в дурную компанию и начала употреблять наркотики. В основном марихуану, иногда кокаин. Эва и её коллеги несколько раз отвозили девушку домой, пытаясь вырвать её из пагубной среды, и у неё не сложилось впечатления, что родители или обстановка в доме были проблемой. Наоборот, мать всегда казалась заботливой, и Альва никогда не протестовала особенно громко, когда её привозили домой. Но конечно, дом был не самый весёлый; над семьёй висела тень горя. Все были поражены, когда выяснилось, что она кололась.

— Но, возможно, именно потому, что она к этому не привыкла, и случилась передозировка, — заключила Эва.

Ванья поблагодарила её и Сару за помощь, откинулась на спинку стула и посмотрела на мужчину с паспортного фото. Убийца ли он? Семья Шёгрен не смирилась с прекращением расследования. Они несколько раз звонили ответственному следователю и давали понять, что не намерены мириться с бездействием и некомпетентностью властей в очередной раз, но прямых угроз не было.

Однако они потеряли обоих детей.

Альву — совсем недавно.

Могла ли именно её смерть стать спусковым крючком?

Пока у них были только косвенные улики, но отец, потерявший обоих детей, бесспорно, имел мотив.

Им нужно было поговорить со Свеном Шёгреном. Сейчас.

— Билли, ты берёшь на себя банк, Карлос, ты со мной, — сказала она, схватила куртку и вышла из кабинета.

На парковке они столкнулись с Урсулой, которая разговаривала с одним из местных криминалистов. К сожалению, ничего нового она сообщить не могла. Она проверила два низких здания ниже колокольни на Кунгсгатан, выясняя, не оттуда ли была выпущена пуля, убившая Анжелику. Визит лишь подтвердил то, что она, в сущности, и так знала: никаких следов стрелка, и угол совершенно неподходящий. Но по крайней мере теперь можно было вычеркнуть это здание с карты, хотя это ни на йоту не приблизило их к преступнику.

— Если повезёт, он у нас. Введём тебя в курс по дороге.

===

Тим Каннингем сидел напротив него.

Высокий и худощавый, где-то между сорока и пятьюдесятью — точнее трудно определить, не спрашивая. Одет в тёмно-синий костюм, рубашка расстёгнута у горла — галстук он на этот раз оставил дома, видимо желая показать, что уже чувствует себя непринуждённо в обществе Себастьяна. Выглядел он хорошо, принадлежал к тем людям, у которых есть время и деньги следить за внешностью и телом.

Мультинациональный, глобальный класс.

Экономическое образование в Сиднее, в университете с длинным названием, стажировка в McKinsey, потом первая работа в Unilever. Себастьян понятия не имел, чем занимались все эти компании, но уяснил, что они были крупными, что Тима перебрасывали из страны в страну на различные руководящие должности, что зарабатывал он много.

В английском языке было что-то такое. Себастьян замечал, что он придавал всему сказанному дополнительный вес. Всё становилось значительнее. Это было, конечно, смешно, но он думал так ещё когда учился в Академии ФБР в Куантико в восьмидесятых. А то, что Тим к тому же был и красноречив, и умён, тоже шло на пользу.

Себастьян ни разу не вспомнил о своих грязных окнах.

Было отрадно беседовать с умным человеком.

Тим пришёл к нему, потому что его мир внезапно перевернулся. Внезапная смерть его жены Клэр разрушила его жизнь, и он обратился к Себастьяну за помощью, чтобы снова стать целым.

Клэр и Тим познакомились в университете, поженились, когда им было по двадцать. Она была его опорой в жизни, его лучшим другом. У Себастьяна было подозрение, что при их кочевом образе жизни она, возможно, была и его единственным другом. Два года назад они оказались в Швеции, обосновались в Брумме, и им нравилось там жить.

— Ей переезды на новые места нравились больше, чем мне, — сказал Тим с улыбкой и продолжил на ту же тему: какой замечательной была Клэр. Ещё при первой встрече Себастьян заметил склонность Тима идеализировать свою жену и их совместную жизнь.

Он всегда говорил о времени «до».

Никогда — о «после». Никогда — о «сейчас».

— Не расскажете поподробнее о том, как она погибла? — спросил Себастьян. Пора было сосредоточиться на причине, по которой они здесь. На больном месте. Тим замолчал и слегка осел в кресле. — Нам необходимо говорить о том, что причиняет боль, — продолжил Себастьян. — Нельзя залечить рану, не очистив её.

— Красивая метафора, — сказал Тим, пытаясь улыбнуться.

— Спасибо, но другого пути нет.

Тим, кажется, понял это. Он сложил руки на коленях, собрался с духом. Себастьян ждал.

— Я говорил ей — не надо ездить на велосипеде в темноте, — тихо произнёс Тим. — Я только что вернулся домой, она могла взять машину, но не захотела. Сказала, что ей нужно размяться.

Тим снова замолчал. Себастьян ободряюще смотрел на него.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Но она не вернулась. Около десяти я забеспокоился и начал обзванивать всех. В одиннадцать позвонила полиция. Её сбила машина.

Новая тишина. С улицы доносились сигналы сдающего назад грузовика.

— На этом всё кончилось, — продолжил Тим. — Целая жизнь — и вот так просто оборвалась. Водителя так и не нашли.

Грузовик за окном всё продолжал пятиться. Тим сидел, опустив голову и уставившись на свои сложенные руки. У Себастьяна возникло ощущение, что он не собирается продолжать, поэтому он нарушил молчание.

— Что вы чувствуете, когда говорите об этом?

— Злость, — тихо ответил Тим. — Я злюсь.

— Из-за того, что она погибла?

— В том числе.

— На что ещё вы злитесь?

На секунду Себастьяну показалось, что Тим не расслышал вопроса — или, во всяком случае, не собирается на него отвечать, — но потом тот поднял голову и посмотрел прямо на него.

— На то, что всё — ложь. Было ложью.

Себастьян смотрел на него. Не совсем понимая этот поворот. Как будто Тим приближался к чему-то другому, что беспокоило его на более глубоком уровне.

— Не понимаю. Вы просидели тут полтора часа и говорили только о том, как хорошо вам было вместе… — осторожно подтолкнул Себастьян.

— Так и было. Пока она была жива. А теперь я остался со всем этим один. С ложью, с тем, что она… что мы… сделали.

— Я не совсем вас понимаю, Тим, — признался Себастьян. — Но гнев — совершенно естественная реакция на тяжёлые события. Мне кажется, у вас есть другие чувства, с которыми вы ещё не разобрались. Но для этого вы здесь.

— Правда? — спросил Тим, встретив его взгляд, после чего поднялся и подошёл к окну, глядя на улицу сквозь грязные стёкла. Себастьян ждал. Не возражал против ожидания. Это было самое увлекательное, что с ним случалось за долгое время.

— Я тоже солгал вам, — Тим обернулся с молящей болью во взгляде. — Я боялся, что вы откажетесь встречаться со мной, если я скажу правду.

Себастьян подался вперёд, по-настоящему заинтригованный. Что он имел в виду?

— Почему бы я отказался? Что вы недоговариваете? — спросил он.

Тим продолжал молча смотреть на него. Любопытство Себастьяна дополнялось нарастающим нетерпеливым раздражением.

— Зачем вы здесь? Это не связано с вашей женой?

— Связано. Всё связано с ней. То, что она сделала, вынудила меня сделать. Но это звучит безумно.

— Я привык к безумию, так что не волнуйтесь, — ответил Себастьян.

Тим, казалось, взвешивал варианты, слегка кивнул сам себе, затем подошёл и снова сел — на самом краю кресла, наклонившись вперёд, как садятся, когда хотят убедить, уговорить. Или быстро сбежать.

— Когда Клэр умерла, всплыло много всего. У нас был сын… Фрэнк… который тоже умер.

— В ту же ночь?

— Нет. Мы с Клэр никогда об этом не говорили. Она не хотела, и я с этим смирился. Мы продолжали жить, похоронили боль. Делали то, что могли, а не то, что следовало. И когда она умерла, это было так, будто… вся та скорбь, которую я не позволял себе чувствовать… вернулась.

Глаза его наполнились слезами, и отдельные капли покатились по ухоженным щекам.

— Я не знаю, как мне с этим справиться. Я так зол на неё… и при этом должен оплакивать её… и Фрэнка. И разбираться с тем, что мы сотворили со своей жизнью после… Я не могу удержать всё это вместе.

Несколько слезинок перешли в тихий плач. Себастьян подвинул коробку с бумажными салфетками, стоявшую на столике рядом с его креслом, ближе к Тиму. Тот взял пару штук и уткнулся в них лицом. Себастьян продолжил с тем сочувствием, на которое был способен:

— Я не понимаю, что в этом могло бы заставить меня вам отказать.

Тим громко высморкался, скомкал салфетку, взял новую и вытер щёки. Шмыгнул носом и глубоко вздохнул, словно собираясь с силами.

— Фрэнк погиб во время цунами в Таиланде, точно так же, как ваша дочь, — ответил он наконец. — Я хотел поговорить с человеком, который способен понять, каково это…

Себастьян окаменел. Чего бы он ни ожидал, но не этого. Несколько секунд он не знал, как реагировать. Ближе всего была ярость, и он выбрал её.

— Вы наводили обо мне справки?! Пришли ко мне, потому что я потерял ребёнка во время цунами? Какого чёрта с вами не так?

— Простите. Я просто одержим тем, чтобы найти кого-то, кто поймёт, о чём я говорю. Простите.

— Нет, чёрта с два.

За несколько минут Тиму удалось то, чего другие клиенты не могли добиться. Привести его в бешенство. Это было оскорбительно. Как нападение. Тим поднялся. Пытался его успокоить.

— Мы очень, очень плохо справились со смертью Фрэнка… — Словно верил, что ещё больше слов поможет. Что-то решит. Он ошибался, но продолжал. — Я знаю, что не должен был приходить к вам, но я верил, что вы можете мне помочь, я и сейчас верю, что можете, что мы можем помочь друг другу, — произнёс он почти умоляюще.

— Мы больше не увидимся, — отрезал Себастьян, встал и открыл дверь. — К чёрту оплату, просто уходите.

Когда Тим ушёл, Себастьян устало опустился обратно в кресло. Он чувствовал себя избитым, будто выбрался из засады. И одновременно злился на себя за то, что так сильно это на него подействовало. Он должен быть профессиональнее. Он снова встал — слишком много адреналина, слишком много мыслей, чтобы сидеть на месте. Ходил по комнатам, но чувствовал себя запертым. Ему нужно было что-то сделать, чтобы вернуть равновесие, душевный покой. Квартира была неподходящим местом.

Выйдя на Грев Магнигатан, он машинально повернул направо — в ту сторону, куда всегда шёл за Амандой. Но и это было не то. Он не мог сейчас выносить столкновение двух своих миров, поэтому развернулся и пошёл в сторону Страндвеген. Решил совершить долгую прогулку.

Обычно это помогало.

===

Белая собака с длинной спутанной шерстью, крупная, была привязана у дома на Тарарпсвеген — обветшалого двухэтажного жилого дома, обшитого шифером, с несколькими пристройками и большим сараеподобным блёкло-красным строением. Во дворе был беспорядок: стройматериалы, брезент, пара старых ржавых машин у сарая. Грязный белый пикап «Тойота» более новой модели, который, похоже, был на ходу, стоял на гравийной площадке. Значит, кто-то, скорее всего, дома, подумала Ванья, когда они подъехали и припарковались перед домом. Она решила, что они нагрянут без предупреждения — хотела посмотреть, как среагируют Шёгрены. Поймать эти первые, неподготовленные мгновения.

Чаще всего это ничего не давало, но иногда пробуждало инстинкт, нутряное чутьё, и с годами Ванья научилась всё больше доверять своей интуиции.

Ванья и Карлос направились прямо к входной двери, Урсула завернула к белому пикапу. Собака со спутанной шерстью бросилась к ним, насколько позволял поводок, залаяла, но агрессивной не казалась. Ванья поздоровалась с ней. Та радостно облизала ей руку. Вблизи дом выглядел уютнее, а у торца был большой огород, на который кто-то потратил немало времени.

Вместе они поднялись на крыльцо, и Карлос решительно позвонил в дверь. Урсула присоединилась к ним, не обращая внимания на собаку. Карлос позвонил ещё раз. Через некоторое время дверь открыла Эмилия Шёгрен; волосы у неё были длиннее, чем на паспортной фотографии, и выглядела она более уставшей.

— Здравствуйте, Свен тоже дома? Мы хотели бы поговорить с вами обоими, — сказала Ванья, показав удостоверение. Карлос и Урсула тоже достали свои и подняли их.

— О чём? — спросила Эмилия, подозрительно изучив их документы.

— Это касается вашей дочери, Альвы, — коротко сказала Ванья, внимательно наблюдая за Эмилией. Единственной её реакцией было то, что при звуке имени она, похоже, слегка обмякла. Но в голосе появилось больше энергии и резкости.

— Она мертва.

— Мы знаем.

— Примите наши соболезнования, — вставил Карлос.

— Да уж, конечно, — ответила Эмилия, и тон, и взгляд говорили о том, что она восприняла слова Карлоса как чистую издёвку.

— Как насчёт Свена, он дома? — продолжила Ванья, направляя разговор к цели визита.

— Он не хочет с вами разговаривать.

— У него нет выбора.

Эмилия несколько секунд пристально смотрела на неё, словно оценивая, серьёзно ли Ванья это говорит, а потом открыла дверь.

— Ну, тогда заходите.

Внутри было не так уж захламлено. Чуть многовато мебели и безделушек, но в целом дом производил впечатление, что кто-то из живущих здесь заботится о порядке.

— Свен, это полиция! — крикнула Эмилия вглубь дома.

— Я не хочу с ними разговаривать! — глухо донёсся мужской голос откуда-то из комнат. Эмилия повернулась к Ванье и бросила ей взгляд «я же говорила». Ванья приподняла бровь жестом «это ничего не меняет». Эмилия вздохнула и повела их дальше, мимо кухни, к закрытой двери, которую открыла и отступила в сторону.

В спортивных штанах и бордовой рубашке-поло Свен сидел на диване перед большим экраном в комнате, которую лучше всего можно было описать как почти полностью затемнённую телевизионную. На экране — Евроспорт, футбольный матч английской лиги. Короткий взгляд, который он бросил на них, был полон презрения.

— Чего вам? — спросил он и снова уставился на футбол.

— Мы хотели бы поговорить о Керстин Нойман и Бернте Андерссоне, — сказала Ванья, вглядываясь в него, насколько позволял полумрак.

— Зачем? — спросил он, не отрывая глаз от телевизора. Его реакция на эти имена ничего не выдала. Ванья скосила глаза на Эмилию, которая стояла молча и без выражения в шаге от двери.

— Как вы думаете, зачем?

На этот раз ей не пришлось вглядываться. Свен резко обернулся и яростно уставился на неё.

— Когда Яльмар и Альва погибли — тогда вы не пришли, тогда ничего не случилось! А теперь, когда эти двое получили, что заслужили, — теперь вы тут как тут!

Он нервно вытряс сигарету из пачки и закурил. Судя по переполненной пепельнице на столе — одну из многих. Почти демонстративно выдохнул дым в сторону Ваньи и вернулся к матчу. Ванья и Карлос быстро переглянулись, после чего Карлос сделал пару шагов вперёд, встал перед Свеном, загородив собой атаку «Ливерпуля».

— Заслужили — что вы имеете в виду?

— Как, чёрт возьми, ты думаешь, что он имеет в виду? — вдруг прорвалась Эмилия. — Они убили наших детей.

Ванья снова повернулась к ней. Эта внезапная вспышка заинтересовала её. До сих пор Эмилия не была в числе первоочередных подозреваемых, поскольку Себастьян предполагал, что они ищут мужчину, но наверняка утверждать они, разумеется, не могли. Эмилия шагнула к ней и подняла обвиняющий палец. По её щекам тихо катились слёзы ярости.

— На Яльмара и Альву вам было плевать, а теперь, теперь вы взялись за дело?! Теперь вы здесь! Потому что эти сволочи мертвы!

Свен поднялся с дивана — крупный, мускулистый мужчина, всю жизнь занимавшийся физическим трудом. Ванья отступила на шаг, незаметно подвинув руку на несколько сантиметров к табельному оружию. Атмосфера в комнате стремительно изменилась. Свен выставил перед собой успокаивающую ладонь, обошёл диван, подошёл к жене и обнял её. Она, всхлипывая, уткнулась лицом в его свитер.

— Уходите, — тихо сказал он сквозь стиснутые зубы.

— Я хотела бы сначала осмотреть ваше оружие, — сказала Урсула, и оба, и Свен, и Эмилия, обернулись к ней, словно забыли, что она тоже здесь.

— Нет.

— Нам не нужен ордер на обыск, если вы так думаете, — уведомила его Ванья. — Это только в кино.

В комнате воцарилась тишина; единственным звуком был комментатор Евроспорта, экстатически ликующий по поводу красиво исполненного штрафного удара. Эмилия бросила на мужа взгляд, который Ванья не смогла до конца прочесть, но она сочла, что знает о паре Шёгренов достаточно, чтобы задержать их.

Ванья сообщила патрульному наряду, который должен был забрать Свена и Эмилию, что их следует содержать раздельно, чтобы они не могли переговариваться. Кроме того, она решила, что допрашивать их будет только Выездная бригада. Она подумала, не позвонить ли прокурору и сообщить о задержании двоих по обоснованному подозрению, но решила подождать. Ещё успеется.

Ванья вернулась в дом, где Урсула обнаружила оружейный сейф Свена и приступила к осмотру охотничьего ружья. Оно было в хорошем состоянии и недавно чищено, что указывало на недавнее использование. В ящике она также нашла дорогой оптический прицел, идеально подходивший к ружью. И несколько коробок с патронами. Она проследила, чтобы всё было упаковано и промаркировано, достала телефон и нашла нужный контакт. Гуннар Нордвалль. Они работали вместе в Линчёпинге целую вечность назад, когда НФЦ, Национальный криминалистический центр, ещё назывался ГКЛ, Государственная криминалистическая лаборатория. Она попала в Выездную бригаду, он остался и сделал карьеру в НФЦ, но они поддерживали связь. Он обрадовался, услышав её голос, и после обмена любезностями спросил, чем может быть полезен.

— Я отправлю охотничье ружьё и патроны, мне нужна сравнительная баллистическая экспертиза как можно скорее, — объяснила Урсула.

— Это по Карлсхамну?

— Да, через семьдесят два часа нам нужно принять решение о заключении под стражу.

— Сделаю до этого срока, просто отправляйте на моё имя.

Пока Урсула немного поболтала с бывшим коллегой, Ванья обошла второй этаж, а Карлос занялся первым. Четыре комнаты наверху: три спальни и ванная. Родительская спальня была самой большой и самой неприбранной. Зелёные обои с золотым узором, большая незаправленная двуспальная кровать, отодвинутая от стены, с тумбочками по обеим сторонам изголовья, чёрный крашеный комод, кресло, простой письменный стол и большой гардероб с несколькими белыми дверцами. Одежда и вещи лежали в беспорядке на всех поверхностях. На кресле, на столе, на комоде.

Комната рядом, судя по всему, была Альвиной. Комод с ароматическими свечами, зеркало с поляроидными снимками, засунутыми за раму, и большой плюшевый медведь на бело-розовом покрывале — всё говорило о девичьей комнате.

Кровать аккуратно застелена. Всё на своих местах.

Комната Яльмара — по соседству. Такая же чистая и аккуратная. Словно время здесь остановилось. Плакаты Эминема и фотографии десятилетней давности с гандбольными командами.

Обе комнаты по-прежнему ждали, что те, кто в них жил, вернутся. Придут домой.

Это был дом, полный утрат и скорби.

— Ванья! — крикнул Карлос снизу, и она, вырвавшись из раздумий, спустилась. Он стоял на кухне с открытой дверцей шкафа и цифровой камерой в руке. На LCD-дисплее были видны последние фотографии.

— Посмотри, кого они фотографировали. Судя по дате — за день до его убийства, — сказал он, когда она подошла, и протянул ей камеру. Она медленно листала. Несколько снимков, все — Бернта Андерссона. Сделаны издалека. Явно тайком.