Что посеешь

Четвертую она хотела не допустить любой ценой.

До чего жалкие. Все до единого. До чего чертовски жалкие.

Юлия ненавидела, что они так легко соскальзывали в свои прежние роли. Без малейшего сопротивления, как будто ничего не произошло, как будто время остановилось. Обычные, целеустремленные, способные девчонки, которые наверняка окончили университет, получили хорошую работу, карьеру, семьи, устроенные жизни, сидели вместе на одном конце стола. Парни, которые были ботанами или просто нормальными, сидели рядом с ними. Популярные девчонки — ближе всего к популярным парням, которые занимали кучу места, высасывали весь кислород из помещения, слишком много пили и через каждые две минуты начинали фразу со слов «А помните, как…» — и дальше что-нибудь гадкое, напоминание о каком-нибудь унизительном эпизоде, направленное в кого-то дальше по столу, в кого-то, кто реагировал натянутой улыбкой и вымученным смехом, кто не хотел портить настроение, кто вроде бы запросто это переносил. Кто знал свое место в старой иерархии, волшебным образом воскресшей на один вечер.

Макке был хуже всех. Разумеется.

Король девятого «Б».

Он мало изменился. Чуть потолстел, живот распирал рубашку с крупным рисунком под пиджаком с плохой посадкой. Еще больше лет скверного питания и чрезмерной выпивки, предположила Юлия. Кудрявые рыжевато-русые волосы, широкий нос, когда-то сломанный, над тонкими губами и уродливыми усами. Те же голубые глаза, в которых никогда не было ни тепла, ни доброты, насколько она помнила.

Такой же горластый, такой же тупой.

Такой же устрашающий для молчаливой свиты, такой же популярный у Троих, которые слишком громко хохотали над его шутками, чокались с ним и время от времени садились к нему на колени.

Она скользнула взглядом по Филипу. Он был необычно тих за ужином. Явно собирался сесть подальше от Макке, но был вынужден пересесть, когда Король его заметил.

«Филле!! Ни хрена себе, Филле!! Давай сюда, к бригаде!!»

На мгновение показалось, что Филип собирается возразить, что он останется сидеть там, где намеревался, но Макке не отступал, подключил Троих, и те принялись скандировать «Филле! Филле! Филле!», пока Филип с обреченным кивком в сторону дамы, рядом с которой собирался сесть, не поднялся и не пересел к ним под бурное ликование. Никто этого не произнес, но с тем же успехом могли бы.

Нечего ему сидеть с лузерами.

Лузерами школы Грундвик.

Юлия пришла в отель рано, была в числе первых. Вошла в большой зал на втором этаже — «Бальный зал», гласила начищенная латунная табличка у высоких двустворчатых дверей, — который в этот вечер служил чем-то вроде сборного пункта, где предполагалось тусоваться, пить и общаться, пока все не соберутся и не подадут ужин в обеденном зале. Юлия никогда здесь раньше не была; она знала, что помещение использовалось как танцевальный зал на выпускном в девятом классе, на который она так и не пошла. Высокие потолки с тремя большими хрустальными люстрами, тяжелые, плотные шелковые портьеры на больших окнах, высокие стеклянные двери, выходящие на террасу, которая при постройке отеля, вероятно, имела какой-нибудь вид, но теперь выходила на такое же высокое безликое офисное здание с узкой улочкой между ними, вызывавшей ассоциации с переулками из американских фильмов с контейнерами и мусорными баками. Невысокая сцена с одной стороны — стилистически никто даже не пытался скрыть, что она была достроена позже, — и стоячие столики, расставленные перед импровизированным баром, где можно было выбрать пиво, вино или джин-тоник. Она заказала джин-тоник, получила его и встала в одном из углов, наблюдая за залом, который начал заполняться по мере прибытия остальных гостей, большинство — небольшими группами по четыре-пять человек. Одно-два такси. Было видно, что они встречались и разогревались где-то заранее. Никто не связался с Юлией и не спросил, не хочет ли она присоединиться. Она сходила в туалет, скорее чтобы чем-то себя занять, чем по нужде.

Джанет, одна из Троих, стояла перед зеркалом, поправляя и без того обильный макияж, когда Юлия вошла.

«Юлия!» — воскликнула она рефлекторно тем высоким, звонким голосом, который, очевидно, полагалось включать, когда слегка перебравшие девушки встречали друг друга.

«Да», — коротко ответила Юлия и увидела, как Джанет тут же осознала свою ошибку: Юлия не заслуживала такого сердечного и визгливого девичьего приветствия.

«У тебя волосы лиловые», — сказала Джанет, окинув ее взглядом с ног до головы.

«Да, я в курсе.»

Это, очевидно, было единственное, что стоило отметить. Джанет сунула блеск для губ в маленькую сумочку и вышла без единого слова. Когда Юлия вернулась в бальный зал, две другие из Троих уже подтянулись, и уровень шума повысился на несколько децибел.

Пришло не так много людей, как она ожидала. Из двадцати девяти одноклассников явилось лишь девятнадцать. Из других классов и второй школы, похоже, пришло примерно столько же, так что всего набралось человек сто тридцать.

Немногие подошли к ней поговорить. Те, кто попытался, быстро сдались, потому что она не задавала встречных вопросов и не проявляла ни малейшего интереса к их жизни. Она пришла не для того, чтобы возобновлять контакты или заводить друзей. Она пришла, чтобы сказать правду. Испортить настроение. Это было чем-то вроде ее специальности. Она выпила больше, чем следовало. Думала, это поможет, придаст смелости. Как во сне. Была ли она пьяна во сне? Неважно, сейчас — была.

«Юлия?»

Она обернулась на голос. Парень, на пару лет моложе нее, моложе остальных в зале. Светлые волосы, коротко стриженные по бокам, карие, добрые глаза, кривоватые передние зубы в улыбке, форма официанта и бейджик. РАСМУС. Несмотря на это, ей понадобилась секунда, чтобы его узнать. К тому моменту он уже заметил ее пустой взгляд и продолжил:

«Это я, Расмус. Грёнвалль.»

«Да, я знаю, просто сначала не узнала тебя, а теперь…»

«Я знаю, давно не виделись.»

«Ты здесь работаешь?»

«Просто подработка. Когда им нужны люди.»

«А чем занимаешься обычно? Учишься?»

«Нет, я работаю в «ИКА Макси», на кассе… Не знаю, что буду делать дальше. А ты чем занимаешься?»

«Я учусь. Юриспруденция. В Лунде. Сейчас пятый семестр.»

Это была ложь, которую она решила использовать весь вечер, кто бы ни спросил.

«Не думал, что ты придешь.»

«Я тоже не думала, но вот пришла.»

Расмус больше ни о чем не спрашивал, только кивнул и окинул взглядом зал, где уровень шума рос по мере того, как бар посещали все чаще.

«Народу много, — констатировал он. — Мне пора работать.»

«Рада была тебя видеть», — сказала она и поняла, что действительно это имела в виду.

«Мне тоже приятно тебя видеть. Наверное, еще увидимся.»

И он ушел. Юлия смотрела ему вслед, пока он собирал бокалы и бутылки со столов, мимо которых проходил. Расмус Грёнвалль. Младший брат Ребекки. Когда она видела его в последний раз? Лет восемь-девять назад, когда ему было… четырнадцать. Вроде бы да. Они столкнулись в автобусе. Он не мог дождаться, когда ему исполнится пятнадцать, чтобы легально ездить на мопеде. У большинства его приятелей день рождения был весной, а у него — осенью.

Последний раз она виделась с ним по-настоящему, не просто мельком в автобусе, когда ему было лет одиннадцать. На похоронах Ребекки. Может, еще раз после этого. Но без Ребекки не было никакого смысла бывать у Грёнваллей.

Ее мысли прервал один из мужчин в костюмах, подошедший к ней. Филип. К встрече с которым она не была готова. Пока нет.

«Привет», — сказал он, остановившись в паре метров от нее. Молча, повернувшись к толпе, не к ней. Она покосилась на него. Чего он хочет? Зачем он тут стоит?

«Как дела?»

«Хорошо.»

Больше ничего. Никаких «а у тебя?» или «как ты?» — ничего, что можно было бы истолковать как интерес или побудить его продолжить разговор.

«Хочешь что-нибудь из бара?»

«У меня есть.»

«Ладно.»

Он отошел на пару шагов, обернулся к ней, взгляд серьезный, словно что-то его тяготило. Похоже было, что он собирался что-то сказать, но так и не решился. Потом исчез.

Прозвенел колокольчик, и кто-то — то ли из персонала отеля, то ли из организовавшей вечер фирмы — поприветствовал всех и повел в обеденный зал. Предполагалась свободная рассадка, но разумеется, все было не так — Макке и Трое командовали. Не только Филипом. Они заняли один конец стола и короткими окриками — «Карл!», «Алва, сюда!», «Милош, здесь!» — позаботились о том, чтобы гости расселись в порядке убывающей популярности от того места, где сидели они сами, до другого конца. Где сидела Юлия.

Еда была сносная. Не горячая, не вкусная. Это не имело значения, она все равно была слишком напряжена, чтобы есть. Скоро. Скоро они узнают.

Она не собиралась подыгрывать. Не собиралась входить в свою старую роль.

Разговор на ее конце стола шел вяло. Все умели вести себя в обществе, наверняка бывали на студенческих вечеринках и балах и бог знает на чем еще, умели вежливо поддерживать беседу, но они были чужими друг другу и имели лишь одно общее: три года, в течение которых видели друг друга каждый день, не выбирая общества друг друга, и о которых большинство никогда не вспоминали. Но вот они снова здесь. Самым жалким образом.

До чего жалкие. Все до единого. До чего чертовски жалкие.

Она просидела молча весь ужин. Набиралась сил. Ждала подходящего момента. Когда официанты пришли подлить кофе, она поднялась. Подумала, не постучать ли чайной ложкой по пустому бокалу, но не стала. Просто отодвинула стул, встала и замерла. Она видела, как ближайшие соседи переглянулись, а потом вопросительно посмотрели на нее. Юлия будет произносить речь? Неожиданно. Потом кто-то шикнул, и остальные за столом замолкали один за другим, пока не стихли все — кроме компании на углу. Макке, Трое и еще несколько человек, принятых в круг на один вечер. Филип шикнул на них, Макке пьяно обернулся к нему, и тот кивнул вдоль стола, в ее сторону.

«Да ладно, охренеть, ты будешь толкать речь?» — заулюлюкал Макке, поднял бокал и умудрился расплескать и на себя, и на Джанет. «Охренеть, Юлия будет толкать речь. Заткнитесь!!»

По-настоящему тихо не стало: Джанет не могла удержаться от хихиканья, а Эмма не могла удержаться от громкого шепота, пытаясь ее утихомирить, Макке велел им обеим заткнуться, пока фокусировал свои мутные пьяные глаза на Юлии.

Она стояла молча. Как во сне, и все же не так.

Место, лица, звуки, запахи — все было другим, но это было не самое страшное. Она не испытывала того же чувства, что во сне. Она смотрела на Макке, помнила этот мутный взгляд близко к ее лицу, горячее, зловонное дыхание, боль, унижение, и, в отличие от сна, воспоминания не разжигали в ней огня, не делали ее сильной.

Они делали ее маленькой.

Испуганной, неуверенной, ничтожной.

«Ты будешь говорить или что?» — крикнул Макке через стол с белой скатертью. «Или так и будешь стоять столбом, чертова Болотная Тварь?»

«Я хочу кое-что сказать…» — начала она, когда смех после «Болотной Твари» утих. «Я хочу кое-что сказать о тебе.»

И снова замолчала. Все эти лица, хихиканье Джанет фоном, кто-то уже отводил глаза, стало неловко, может, они догадывались, к чему она ведет. Слухи наверняка ходили десять лет назад.

«Что ты хочешь сказать обо мне?» — спросил Макке. Ей показалось, или в голосе появилась иная резкость? Скрытая угроза, предупреждение не заходить слишком далеко, не портить ему вечер, от которого она съежилась еще больше.

«Так говори уже или сядь на место, уродина.»

Она не могла ничего сказать, но не могла и сесть. Молча она вышла из обеденного зала. Слышала, что Макке крикнул ей вслед что-то, но не разобрала что. Кровь стучала в ушах. Трое хохотали. Наверняка и другие тоже. Казалось, смех преследовал ее через теперь уже пустой бальный зал, пока она не вышла на террасу, тянувшуюся вдоль всего фасада отеля, и не закрыла за собой стеклянную дверь. Она сделала несколько шагов к низкому деревянному ограждению, тяжело дыша. Заметила, что руки дрожат, когда доставала сигареты. Закурила, выпустила дым с глубоким вздохом. Насколько тупой можно быть? Что она себе вообразила? Что она, собственно, думала, на что она способна? Слезы полились — еще одно доказательство ее слабости. Она сердито смахнула их тыльной стороной ладони.

«Ты в порядке?»

Юлия резко обернулась. Перед ней стоял Расмус, темные глаза полны участия.

«Все нормально, просто… они такие чертовски жалкие.»

«Они пьяные.»

«Дело не в этом, это все вот это вот — какого хрена нам вообще встречаться? У нас ничего общего, все ведут себя так же, как десять лет назад. Ни хрена не изменилось. Ни у кого, блин, не хватило смелости повзрослеть или вырасти или хоть что-то. Как же я это ненавижу!»

Что было правдой, но не всей правдой. Она ненавидела и себя. За то, что она такая трусиха. За то, что упустила свой шанс. За то, что вообще думала, будто у нее есть шанс.

«У тебя есть еще сигареты?»

Юлия протянула ему пачку, и он вытряхнул сигарету, которую она ему прикурила. Он обхватил ее руки ладонями, заслоняя от ветра. Руки были теплые. Странно было видеть его с сигаретой. Он стал по-настоящему красивым, подумала она вдруг. Раньше она никогда так о нем не думала. Не было причин — он всегда был просто младшим братом Ребекки, вечно путался под ногами и страшно раздражал, если честно. Вечно хотел быть с ними, не давал им покоя, ябедничал маме, если они делали что-нибудь не то.

«А зачем ты тогда пришла?» — спросил он, глубоко затянувшись и выпустив дым. «Ты ведь могла догадаться, что так и будет?»

«Я планировала кое-что сделать.»

«Что?»

Она покачала головой; ее мысли о мести, восстановлении справедливости, о том, чтобы подняться, казались теперь такими ребяческими, наивной мечтой — с тем же успехом она могла пожелать себе единорога или Нобелевскую премию.

«Ничего, это было глупо.»

И на этот раз он не стал расспрашивать. Чувствовал, видимо, когда она не хотела рассказывать. Хорошее качество. Они стояли молча, облокотившись на перила, и курили. Она посмотрела вверх. Ясное звездное небо.

«Ты красивая.»

«Что?»

Она повернулась к нему. Она правильно расслышала? Он над ней смеется? Ничто в его взгляде на это не указывало.

«Ты красивая. У тебя классная одежда, мне нравятся твои волосы. Ты похожа на ту девушку из «Скотт Пилигрим против всех».»

«Я не знаю, что это.»

«Это фильм, ну, сначала это был комикс, но ты похожа на героиню фильма.»

«Вот как.»

«Да.»

Они продолжали молча курить. Ей было хорошо в этом молчании. Он вырос во всех смыслах, но все равно был тем, кого она знала, кто знал ее, знал, какая она, и принимал это.

«Как у тебя дома?» — спросила она. Не чтобы нарушить молчание, а потому что осознала, что ей действительно хочется это знать.

«Хорошо.» Расмус затянулся и пожал плечами. «Мама с папой развелись, ты знала?»

«Нет.»

«Четыре года назад. Не смогли пережить ее смерть.»

А ты смог? — подумала Юлия. Я, кажется, тоже не смогла.

«Жаль, — сказала она вместо этого. — Но у них все более-менее?»

«У папы новая подруга, но да, у обоих вроде бы все нормально.»

«Передавай привет.»

«Передам. Ты надолго в городе?»

«Не знаю.»

«Ты будешь тут завтра?»

«Может быть. А что?»

«Хочешь встретиться?»

Она встретила его взгляд. Добрые глаза, полные надежды, — она помнила их такими, когда он заглядывал в комнату Ребекки и спрашивал, чем они заняты и можно ли ему тоже.

«Ну да, а почему бы и нет.»

===

Три метра. Минимум. Нет, больше.

Ванья откинулась на спинку офисного кресла и позволила себе на мгновение полюбоваться впечатляющей высотой потолков. Это помещение было, без всякого сравнения, самым красивым из всех, что им когда-либо выделяли во время выездных расследований. Высокие потолки с лепниной, матовые желтые обои с медальонами на стенах, нижняя часть которых, примерно на метр, была закрыта белым деревянным панелем. Широкие резные дверные наличники, толстые деревянные двери с зеркалами, паркетные полы. Здание, должно быть, изначально строилось для другой цели — школа, больница, масонская ложа или что-то в этом роде. Прямо скажем, никому не пришло бы в голову потратить столько времени, сил и денег на полицейский участок. Даже в начале двадцатого века, когда, по прикидкам Ваньи, оно было построено — плюс-минус тридцать лет. Она, по сути, ничего не понимала в архитектуре, но выглядело старым.

Старым и уютным.

Они чувствовали себя как дома.

В значительной степени это была заслуга Кристы Кюллёнен. Она хотела их помощи, что всегда облегчало дело, и именно она позаботилась о том, чтобы им предоставили просторный кабинет на втором этаже большого желтого полицейского участка, когда они приехали. Чуть за сорок, на голову выше Ваньи, темные волосы собраны в узел на затылке. Зеленые глаза, улыбчивая, производила впечатление подтянутой, почти атлетичной женщины. Себастиан наверняка попытался бы залезть к ней в штаны, подумала Ванья. В те времена, когда ему постоянно удавалось втираться в Мобильную группу; это было пару лет назад, последний раз — в Уппсале, а теперь он был вместе с Урсулой. Удерживало ли его это от того, чтобы трахать всех подряд, Ванья не знала, но Урсула выглядела довольной, и она не стала углубляться в эту тему.

Криста охотно давала им все, о чем они просили, им выделили две гражданские машины, она отвечала на все вопросы, помогала им вникнуть в расследование и как можно быстрее ввела их в курс того, что было установлено на данный момент.

Чего оказалось ничтожно мало.

Это была не вина полиции Карлсхамна, хотя Урсула, как обычно, ворчала наедине о некомпетентности местных. Хорошо, что они теперь на месте и могут провести собственные осмотры. Криста также представила им своих коллег и назначила одну из них, Сару Гаврилис, их контактным лицом. Что бы ни возникло, в чем им понадобится помощь, — обращайтесь к ней. Если она не сможет помочь лично, то знает, кто может. Ванья мельком вспомнила Томаса Харальдссона — полицейского, выполнявшего аналогичную функцию во время расследования в Вестеросе много лет назад и оказавшегося самым некомпетентным полицейским, которого она когда-либо встречала. Каким-то образом ему потом удалось стать начальником учреждения в Лёвхаге, и они снова столкнулись во время расследования, связанного с серийным убийцей Эдвардом Хинде. После этого ей, слава богу, больше не пришлось иметь с ним дела, а Сара Гаврилис, как и ее начальница, производила впечатление крайне компетентного человека.

Ванья снова взглянула на экран. Неудивительно, что третье убийство стало главной новостью. Заголовки были крикливыми, утверждали, что Карлсхамн оказался в тисках ужаса, и она предположила, что даже если это пока не совсем соответствовало действительности, то скоро будет. Об этом позаботятся СМИ, социальные сети и тот факт, что в городе орудует снайпер.

Карлос поднялся со своего места у двери и направился к ней, и ей достаточно было бросить один взгляд на его лицо, чтобы понять — хороших новостей он не несет.

«Дай угадаю, — сказала она, когда он положил перед ней распечатки. — На нее было заведено дело, ее подозревали, но так и не осудили.»

«Да, — подтвердил Карлос. — Дважды за последние девять лет. Мошенничество в отношении партнера.»

Ванья выпрямилась и начала просматривать материалы, примерно представляя, что увидит. Женщина знакомилась с мужчиной, завязывала отношения, а когда впоследствии разрывала их или исчезала, он обнаруживал, что лишился крупной суммы.

По словам мужчины, подавшего первое заявление в Треллеборге, Анжелика выманила у него около 600 000 крон. Ванья перевернула страницу. Второй заявитель, из Векшё, четырьмя годами позже, потерял 450 000. То есть чуть больше миллиона. За девять лет. Либо у Анжелики Карлссон были другие источники дохода, либо не все ее жертвы подавали заявления. Скорее второе. Для многих стыд было трудно преодолеть. Те, кого так легко обвели вокруг пальца, чувствовали себя дураками, потому что не раскусили ее. Многие не могли избавиться от ощущения, что сами виноваты. Ванья понимала, что, по сути, так думать не следовало, но где-то в глубине души она была с ними согласна. Можно же ожидать, что какие-нибудь тревожные звоночки зазвонят, когда люди, с которыми ты знаком совсем недолго, просят одолжить крупные суммы или хотят, чтобы ты за них поручился, или предлагают вложиться в наспех созданные фирмы.

«Ненавижу такие преступления, — с чувством произнес Карлос. — Когда злоупотребляют добротой людей.»

«Да, мерзко», — согласилась Ванья и порадовалась, что не высказала свои мысли вслух, слыша эмоции в его голосе.

«Это непростительно, как те, кто обманывает стариков с покупкой биткоинов или взламывает их компьютеры и опустошает счета. Чертовы гиены!»

Ванья посмотрела на него. Злость в его голосе наводила на мысль, что он сам с этим столкнулся или что это затронуло кого-то из его близких. Не ее дело спрашивать; если он захочет, чтобы она знала, расскажет сам.

«Ладно, спасибо», — сказала она, откладывая полученные бумаги. «Попробуй найти какие-нибудь связи между Анжеликой и двумя другими.»

«Ты имеешь в виду, кроме того, что у всех троих были прекращенные дела или оправдательные приговоры?»

«Да, кроме этого.»

«Конечно.»

«Спасибо.»

Ванья откинулась в кресле. У них были зачатки мотива. В худшем случае они преследовали человека, назначившего себя мстителем, хранителем закона, карающим тех, до кого не добралось правосудие. Она очень надеялась, что это не так, потому что тогда было бы совершенно невозможно предугадать, где он нанесет удар или по кому. Людей, которые в тот или иной момент были заявлены в полицию и расследовались, но освобождены или оправданы по разным причинам — чаще всего из-за недостатка доказательств, — было гораздо больше, чем можно подумать. Карлсхамн не был исключением.

В кабинет вошел Билли, и Ванья почувствовала, как ее настроение поднялось на пару градусов.

«Будь добр, принеси хорошие новости», — сказала она с улыбкой, когда он приблизился.

«Что считается хорошими новостями?»

«Что Дик прошел снайперскую подготовку в армии, имеет длинный послужной список по насилию, купил билет в Карлсхамн на прошлой неделе, и мы знаем, в каком отеле он остановился.»

«Тогда нет, — ответил Билли с ответной улыбкой. — Я не нашел никаких связей между Анжеликой и каким-либо Диком вообще.»

«Ну вот.»

Это не было особым сюрпризом после того, что она только что узнала от Карлоса, но Ванья все же ощутила легкое разочарование.

«Она никогда не владела квартирой в Гётеборге, насколько я могу судить, — продолжал Билли. — Ни с Диком, ни с кем другим.»

«Она вообще жила в Гётеборге?»

«Она никогда не была там зарегистрирована.»

«Карлос нашел два заявления о мошенничестве в отношении партнера на нее, — сказала Ванья, кивнув на распечатки на своем столе. — Значит, мы исходим из того, что Дик был выдуман, чтобы вытягивать деньги из очередных кавалеров?»

«Нильс сказал, что он грозил судебными приставами и полицией…»

«Звучит как классическая подводка к просьбе о займе.»

«Да, без сомнения.»

«Ни одного обвинительного приговора?» — спросил Билли, беря распечатки, принесенные Карлосом. Ванья поняла, что он тоже думает о версии мстителя.

«Нет.»

Билли просмотрел материалы и задумчиво положил их обратно.

«О чем думаешь?» — спросила Ванья.

«Допустим, это действительно кто-то, кто вершит правосудие сам, — сказал Билли, почесывая щетину. Карлос встал со своего места и подошел ближе, чтобы лучше слышать. — В этом городе наверняка есть люди, которые совершили кое-что похуже, чем эти трое. Да, в той автобусной аварии погибли люди, но остальные? Мелкие правонарушения, кражи, а теперь мошенничество?»

«Ты думаешь, у них есть что-то еще общее?» — вставил Карлос.

«Должно быть. Разве нет?»

«Ладно, значит, выясняем — что», — подытожила Ванья и тут же поняла, что это высказывание относилось к категории «легче сказать, чем сделать», но оба ее коллеги серьезно кивнули и вернулись к своим столам. Ванья решила позвонить Урсуле, узнать, нашла ли она что-нибудь в квартире Анжелики. Она достала мобильный, но не успела набрать номер, как ее прервал стук в дверной косяк.

«Извините, что мешаю, но к вам посетитель.»

Все трое в кабинете обернулись к двери, где за Сарой Гаврилис вошел мужчина лет пятидесяти пяти. Лысеющая макушка, очки в стальной оправе, костюм поверх клетчатой рубашки, расстегнутой у горла, и холщовые брюки. Ванья поднялась, вопросительно посмотрев на Сару, — наверное, имелась причина, по которой гостя впустили к ним в кабинет, а не попросили подождать в приемной.

«Херман Йёранссон, председатель муниципального совета, — представила Сара, указав на посетителя. — Ванья Литнер из Мобильной группы, ответственная за расследование.»

Как раз то, что нам нужно, подумала Ванья, направляясь к мужчине с улыбкой и протянутой рукой. Иногда было невозможно забыть, как ей не хватает Торкеля.

===

Раннее весеннее солнце светило сквозь стекло.

Надо бы их помыть, думал Себастиан, пока женщина перед ним говорила и говорила. Пятнадцать минут она говорила о том, что занимало их беседы последние три месяца, — о ее давно умершей кошке Пюттсан.

«Никто как будто не воспринимает это всерьез. Никто не относится к этому серьезно. Почти как будто я должна стыдиться.»

Анне-Кларе Вернерссон было около сорока, и ей стоило бы заняться тем фактом, что муж бросил ее пару лет назад, а дочь в принципе не хочет с ней общаться. Но если она хочет говорить о своей мертвой кошке — пусть говорит. За полторы тысячи крон черным налом в неделю Себастиан мог делать вид, что слушает что угодно.

Ему нужны были деньги.

Наследство от матери было истрачено, он не работал, читал лекции редко, последняя книга не разошлась так, как он надеялся, — поэтому он обновил свою старую лицензию психолога и снова стал практиковать. Теперь он отбросил мысли о мытье окон и подался к Анне-Кларе. Ей нужно было хоть что-то за ее деньги. Он пристально посмотрел ей в глаза, дав ей тот вид внимания, которого, насколько он понимал, она больше нигде не получала.

«Анна-Клара, не обращай внимания на других, заботься о себе. Пюттсан была важна для тебя, и ты должна горевать о ней так, как лучше для тебя. Ты положила цветы на ее могилку, как мы обсуждали?»

Анна-Клара усиленно закивала.

«Я сделала ровно так, как ты сказал.»

«Хорошо. Горе реально, оно имеет право быть, но некоторые люди не могут понять, каково это — потерять любимое животное. Поэтому важно, чтобы ты не боялась говорить об этом здесь, со мной», — продолжил он, откинулся назад и снова начал думать об окнах. Они были действительно грязные. Она была хорошенькой хрупкой красотой, и в прежней жизни он уже вовсю бы успешно ее обольщал.

Но не теперь.

Теперь это было невозможно и вообще не то, чего он хотел.

Около трех лет назад за пару ужасных месяцев он боялся, что все его случайные связи привели к последствиям, о которых он едва решался думать. После этого, после Уппсалы, он перестал соблазнять женщин, стал серьезнее относиться к Урсуле.

Он нашел равновесие. По-настоящему.

Выстроил несколько близких отношений, которые не разрушал постоянно и не нуждался в том, чтобы восстанавливать.

Вернуться в Мобильную группу он не мог, даже если бы захотел. Ванья ясно дала ему это понять, когда приняла должность руководителя, и шансов, что она передумает, не существовало. Но это было хорошо. Ему нужны были ограничения и закрытые двери. Слишком долго его жизнь была безграничной, а теперь он больше не мог таким быть. Не хотел. Он хотел измениться. И верил, что может, потому что обрел самое важное:

Ради чего жить.

Аманда, дочь Ваньи, его внучка.

Он избежал катастрофы, и, держась в стороне от профессиональной жизни Ваньи, он получил лучшие отношения — и с ней, и с ее дочерью. Он не был по-настоящему ни отцом, ни дедом. Он был чем-то другим. Чем-то растущим. Чем-то, ради чего стоило стараться и что он твердо решил не разрушать.

В некоторые дни он скучал по прежней жизни, по крайней мере, в профессиональном плане. В Мобильной группе у него были сложные, увлекательные дела об убийствах, над которыми можно было ломать голову. Сидеть в своей квартире и помогать женщинам горевать по мертвым кошкам было, безусловно, не столь захватывающим занятием, но куда более мирным и нормальным.

Это было именно то, что ему нужно, хотя какая-то часть его считала это чертовски скучным. Но чем больше проходило времени, тем больше он убеждался, что встал на верный путь. Ему время от времени позволяли забирать Аманду из детского сада и водить ее на площадку. Часы, проведенные с ней, он ни за что не хотел потерять.

Поэтому он делал то, что раньше считал невозможным: вел себя прилично, без глупостей.

«Ты считаешь, мои мысли правильные?» — вмешалась Анна-Клара. Себастиан понятия не имел, о чем она говорила, но это не было помехой.

«Нет правильного или неправильного. Это твое горе, и ты справляешься с ним так, как лучше для тебя, — ответил он. — К следующему разу я хочу, чтобы ты взяла одну из вещей Пюттсан и рассталась с ней.»

Он видел, что одна лишь мысль об этом заставила ее побледнеть. Он наклонился ближе, зафиксировав ее взглядом, и понизил голос.

«Ты сможешь, Анна-Клара. Ты сможешь, потому что ты сильная.»

Он стоял у грязного окна и смотрел, как Анна-Клара легкой походкой удалялась в сторону Страндвэген, довольная их сеансом. Больше пациентов на сегодня не было. Его это вполне устраивало. Завтра на прием записан Тим Каннингем, австралийский бизнесмен, потерявший жену. Интеллигентный, красноречивый. Они встречались лишь раз, но Себастиан сразу нашел его интересным, что было скорее исключением. К тому же это давало возможность поговорить по-английски, приятный бонус.

Они с Урсулой собирались сегодня поужинать вместе, но она и вся Мобильная группа уехали в Карлсхамн пару дней назад. Снайпер. Себастиан знал о нескольких подобных случаях в США, но этот тип преступника был крайне редок в Швеции. Может, стоит покопаться, просмотреть несколько старых профилей преступников. Просто для интереса. Он мог бы рассказать Урсуле о своих выводах. Ей бы это было интересно, он знал. Тут же он отбросил эту мысль. Кончится тем, что он слишком увлечется. Раскрывать сложные убийства больше не его работа. Это работа Ваньи. Она талантлива, никогда не сдается. Не то чтобы она когда-либо признала, что унаследовала что-то от него, но это упрямство он узнавал. Она не уедет из Карлсхамна, пока дело не будет раскрыто. А это означало, что им, возможно, понадобится небольшая помощь с Амандой.

Взглянув на часы, он решил пообедать, прежде чем звонить Джонатану. Чем ближе ко времени забирать ребенка он позвонит, тем больше шансов, что Джонатан согласится — это он уже усвоил. Когда ты работающий родитель маленького ребенка и один из двоих в отъезде — это стресс. Обычно рады дополнительной помощи, если она подвернется в нужный момент.

Джонатан с радостью согласился. У него была доставка клиенту, и он и без того чувствовал себя загнанным. Не мог бы он заехать за ней к Себастиану попозже, часам к шести? Несколько часов наедине с Амандой — больше, чем Себастиан смел надеяться.

Ее детский сад, «Солнечный лучик», находился рядом с Тессинпаркен, всего в нескольких минутах от квартиры Ваньи и Джонатана на Де Геерсгатан. Пешком дойти — даже для Себастиана. Одно время Ванья и Джонатан присматривались к таунхаусу в Соллентуне. Это его встревожило. Он раздумывал, как бы саботировать покупку, если они решат ее совершить, но тут появилась квартира на Де Геерсгатан, и все разрешилось само собой.

Стокгольм просыпался после зимы. В воздухе еще было не так тепло, но весеннее солнце светило. Себастиан позволил себе насладиться прогулкой и все равно оказался у «Солнечного лучика» за пару минут до половины четвертого.

«Себастиан!» — радостно закричала Аманда, завидев его. От того, что она сразу его узнала, и от нескрываемой радости в ее глазах у него потеплело на душе. Они немного поболтали о ее дне, пока он помогал ей одеться. Она рисовала акварелью и ела макароны. Потом они пошли на ее любимую площадку. Она обожала кататься с горки, и Себастиан потратил немало времени, чтобы найти лучшие горки неподалеку от детского сада. Аманда прыгала впереди него в своем чуть великоватом красном комбинезоне. Он шел за ней с коляской. Хотя она не называла его дедушкой, он чувствовал себя дедушкой. Ванья ясно дала понять, что дедушка — это Вальдемар. Себастиан — это Себастиан. Это наверняка было связано с ее непростыми отношениями с Вальдемаром, полагал Себастиан. Он не жаловался, но втайне наслаждался этим словом. Дедушка.

Поначалу Аманда хотела, чтобы он стоял внизу и ловил ее, но теперь она осмелела и все больше хотела делать все сама, что Себастиан не всегда ей позволял. Те, кто видел его на площадке, возможно, считали его чересчур заботливым. Но они не знали того, что узнал он: в любой момент самое дорогое может быть отнято у тебя.

Зазвонил телефон. Сначала он не собирался отвечать, но это мог быть Джонатан, и он достал телефон и посмотрел на экран. Урсула. Он решил ответить, не спуская глаз с Аманды.

«Привет, это ты?»

«Да, у тебя все в порядке?»

По одному этому короткому вопросу он слышал, как устала Урсула.

«Да-да, я забрал Аманду, мы на площадке. Как у вас?»

«У нас новая жертва», — ответила она и мгновенно перенесла его в другую реальность.

«Да, я видел… Прорыва нет?»

«Пока нет. Я в ее квартире.»

Себастиан посмотрел на играющую Аманду, которая весело помахала ему, и его охватило острое чувство, что он сделал правильный выбор. Тот мир, из которого звонила Урсула со всей его тьмой, больше не казался таким притягательным.

«Как там Ванья, она в порядке?» — спросил он. Он беспокоился за нее. С тремя жертвами за неделю он знал, как она себя загоняет.

«Ей, конечно, здорово досталось, но она справляется, по-моему.»

«Следи, чтобы это ее не сожрало. У нее склонность стремиться быть лучшей.»

«Интересно, от кого это у нее?»

«Лишь одно из моих многочисленных достоинств», — сказал он, пытаясь отшутиться от собственного беспокойства. Не совсем получилось… «Слушай, мне не очень удобно, тебе что-то нужно конкретное?»

«Я думаю о Торкеле. Годовщина приближается, и я постараюсь приехать к нему, но если я не смогу…»

«Нет, — перебил Себастиан. — Я не собираюсь туда ходить.»

Урсула ответила не сразу. Он представил, как она стиснула зубы от раздражения.

«Я не хочу, чтобы он сидел один», — сказала она наконец.

«У него есть бывшие жены, дочери и, надо полагать, люди, которые до сих пор считают себя его друзьями.»

«Ты должен быть одним из них.»

«Да, но я им не являюсь. Так что постарайся приехать…»

Аманда упала у лестницы-лазалки и тут же вскочила на ноги, но Себастиан все равно использовал это как предлог, чтобы закончить разговор.

Урсула была им разочарована. Но это пройдет.

Из всех женщин, прошедших через жизнь Себастиана, только она осталась. Понимала его достаточно хорошо, чтобы выносить. Или была достаточно на него похожа. Это не была великая любовь, но между ними было что-то уникальное, он вынужден был признать. Многие в ее окружении могли считать ее суровой. Даже лишенной эмпатии. Как и его. Но за колючей оболочкой у нее, в отличие от него, скрывался хороший человек. Одно то, что она думала о благополучии Торкеля посреди расследования, говорило само за себя.

Если бы ему было свойственно испытывать стыд, он бы почувствовал его сейчас. Может, все-таки стоит дать о себе знать? Они ведь были хорошими друзьями. Торкель возился с ним, проявлял терпение, даже помогал ему. Но это было давно, и Себастиан не обладал той способностью заботиться о других, которая была у Урсулы.

Никогда не обладал. И никогда не будет.

Вот тебе и новый Себастиан. Есть пределы.

Он подошел к Аманде и предложил съесть мороженое. Ванья запретила ему ее баловать, но Ванья была в Карлсхамне и имела проблемы поважнее.