Что посеешь

— Точно не Томас Грёнвалль, — заключила Урсула. — Но, думаю, мы нашли наших снайперов.

Лиса Ульссон не боялась темноты.

После получения сертификата Advanced Open Water в двенадцать лет она попробовала совершить ночное погружение вместе с мамой, на счету которой было свыше 900 погружений. Полная уверенности в себе, Лиса ждала раннего осеннего вечера. Вода все еще оставалась теплой после необычайно солнечного и жаркого лета. Гидрокостюма было вполне достаточно. Наполнить жилет, зайти с мостков, откинуться в воду. Загубник на место — и потихоньку стравить воздух из жилета, медленно погружаясь вниз. Уже через пару метров она почувствовала, что ей это не нравится. Несмотря на то что обычно она обожала нырять, обожала то ощущение невесомости, которое дарила идеальная плавучесть в безмолвной вселенной.

На этот раз она испытала совсем другое чувство. Скверное чувство.

Ее охватило что-то, не имевшее ничего общего с рациональным мышлением, — инстинктивный, первобытный страх. Должно быть, именно так чувствовали себя люди каменного века по ночам, подумала она, — боясь неизвестного, того, что может таиться во тьме. Ужас перед мраком, от которого она избавилась лишь на поверхности, и тусклый свет ее подводного фонаря не мог с ним справиться. Она не могла контролировать свое дыхание, не могла достичь нейтральной плавучести, и без ориентиров она находилась не на той глубине, на которой думала, хотя без конца проверяла глубиномер. Несколько секунд она даже не понимала, плывет она вверх или вниз. Вокруг была сплошная чернота. Она подала маме сигнал, что хочет подняться, всего через четверть часа. Никогда больше не совершала ночных погружений и не планировала этого делать.

Когда много лет назад они решили, что ей стоит начать заниматься дайвингом, — точнее, когда она уговорила маму разрешить ей заниматься дайвингом, — они договорились, что обучением будет заниматься не мама. Та могла помочь Лисе с теорией, с таблицами, со всеми расчетами, с практическими советами и любыми вопросами по ходу обучения. Несколько лет мама путешествовала по всему миру, зарабатывая на жизнь инструктором по дайвингу. До образования, работы, взрослой жизни. До Лисы. Но они сошлись на том, что само обучение должен вести кто-то другой. Тот, с кем у Лисы были бы более… бесконфликтные отношения.

Сейчас она стояла на коленях на глубине девяти метров у троса, ведущего наверх к бую на поверхности, и ждала возвращения Дагге, своего инструктора. Курс, который она, надо надеяться, сегодня завершит, назывался Search and Recover, и это было последнее из четырех погружений. В озере. Лиса не любила и озера тоже. Море было всегда предпочтительнее. Лучшая видимость, вода казалась чище, меньше осадка, поднимающегося со дна, больше света. В пасмурный день вроде этого, здесь, на девяти метрах глубины в озере, ей невольно вспоминалось единственное ночное погружение. О котором она не желала вспоминать. К тому же на ней был сухой костюм. Тепло и сухо, но и регулировать плавучесть в нем куда сложнее. Она закрыла глаза и заставила себя делать глубокие, размеренные вдохи, как ее учили, — ровно настолько, чтобы чуть приподняться над дном и вновь опуститься на выдохе. Как маленький, покачивающийся плотик.

Потом она увидела свет фонаря Дагге и почувствовала, как тут же начала расслабляться. Это было плохим знаком. Значит, все это время она сидела в напряжении. Ей необходимо научиться контролировать свои эмоции. Это не должно быть так трудно. Будь это в море, у коттеджа, она бы ни на секунду не усомнилась, что справится. Но здесь…

Дагге подплыл и жестами спросил, все ли в порядке, и она показала, что да, все нормально. Он достал планшет, и она посветила на него, пока он писал.

Десять гребков ластами и затем девяносто градусов вправо. Еще двенадцать гребков, девяносто градусов влево, а потом сорок гребков. Там должен лежать белый сверток, который ей нужно принести обратно. Дагге показал на нее и спросил, поняла ли она. Она поняла. Он убрал планшет, указал направление, в котором ей следовало плыть, закрепил один конец троса и передал ей катушку.

Она проверила компас на руке и начала плыть, держа катушку в одной руке и фонарь в другой.

1-2-3… считала она гребки ластами, спокойно двигаясь сквозь темную воду. Проверила глубиномер и увидела, что поднялась больше чем на метр за сравнительно короткое расстояние. Про себя выругалась из-за сухого костюма, стравила немного воздуха и продолжила.

4-5-6… теперь глубина была правильной. Там, где она сидела и ждала, дно было песчаным, но чем дальше она заплывала, тем больше оно превращалось в какую-то черную жижу, и Лиса прекрасно знала, каково это — наступить на такое дно и провалиться на десять-двадцать сантиметров. Словно тебе никогда не удастся выбраться. Словно жижа живая и хочет тебя поглотить. Мерзость. Такого дна в море никогда не бывает. Она ненавидела озера.

7-8-9-10… взгляд на компас и резкий поворот направо. Она перехватила катушку и проверила, что тонкий трос по-прежнему разматывается. Начала считать снова.

1-2-3-4… еще один взгляд на компас и глубиномер. Она опять поднялась и немного отклонилась от курса, но не хотела стравливать еще воздух из костюма, вместо этого сделала пару сильных гребков вниз, стараясь не задрать ноги выше головы, чтобы воздух в костюме не скопился там и не перевернул ее вниз головой. Она продолжила считать.

5-6-7… или сколько гребков ей понадобилось, чтобы снова опуститься? Она уже на 8-9-10… может быть. Нужно было сделать двенадцать, а потом налево. Допустим, она ошиблась на один-два гребка. Не конец света, если она не выйдет точно к свертку. Она прекрасно знала, как методично обследовать участок дна. Она найдет его.

11-12… налево, а потом 1-2-3-4… Он должен был быть здесь, но ничего не было. Она остановилась, осторожно опустила кончики ласт на дно, стараясь не поднять слишком много грязи и осадка, и посветила вокруг. Ничего белого в луче фонаря. Она мысленно проследила маршрут сюда. Скорее всего, она проплыла слишком далеко на втором отрезке, и в таком случае сверток должен быть слева от нее. Значит, оттуда и нужно начать. Она приподнялась над дном, проверила направление по компасу и убедилась, что трос не запутался в снаряжении. Затем начала плыть. Спокойные гребки, луч фонаря скользит из стороны в сторону.

1-2-3-4-5… Больше она не могла отклониться от курса. Она повернула на девяносто градусов вправо и повторила процедуру. 1-2-3-4-5. Свет играл на мертвом, почти совершенно черном дне озера. Она не видела ничего живого с тех пор, как перевалилась через борт водолазной лодки. Обычно можно было хотя бы заметить какого-нибудь несчастного окунька или ракушки, но здесь было совершенно мертво. Ни растений, ни животных. Только она и тьма. Она снова повернула.

1-2-3… наконец.

Вон там луч фонаря наткнулся на что-то значительно более светлое, чем окружающее дно. Оно не было белым, но это должно быть то, что она ищет. Подобрать, вернуться к бую и Дагге — и она сдала очередной курс. Четвертый. И ей всего пятнадцать. Неплохо.

Она ускорилась, работая ластами, удерживая цель в луче фонаря. Но тут остановилась — что-то было не так. Сверток должен быть квадратным. Примерно двадцать на двадцать сантиметров. А это было скорее круглым. Или овальным. Хотя она поняла, что это такое, еще не доплыв до конца, она все равно подплыла и подняла это.

Череп. Наполовину скрытый в илистом дне, ребра, грудная клетка. Останки человека.

Черт возьми, как же она ненавидела озера.

===

Они снова были в его приемной.

Тим предложил встретиться где-нибудь в городе, но Себастьян хотел встретиться в квартире на Грев Магнигатан. Ему казалось, что это дает некоторое преимущество, а оно ему сейчас не помешало бы.

— Что заставило тебя передумать? — спросил Тим, усаживаясь в одно из кресел.

— Я решил дать тебе еще один шанс.

— Не думал, что ты из тех, кто дает людям второй шанс.

Ответ и легкая кривая усмешка напомнили Себастьяну, почему ему нравилось разговаривать с Тимом в первые разы. Он был умен. Почти заслуживал услышать правду.

— Я думал над тем, что ты сказал, — что мы, возможно, могли бы помочь друг другу.

— Значит, ты больше не мой терапевт?

Себастьян не сразу ответил. После того как решил встретиться с Тимом снова, он раздумывал, правильно ли это. Если исходить из правил, которые наверняка где-то существуют для практикующих психологов, то это было неправильно. Совершенно и чудовищно неправильно, поскольку единственной целью новой встречи с Тимом был чистый эгоизм. Он хотел выяснить, можно ли его использовать. Эксплуатировать, если угодно. Правильно ли это лично для него — покажет время.

— Можешь не платить за это, если не хочешь, — стал не-ответом на вопрос Тима после нескольких секунд молчания.

— Плата совершенно неважна, — сказал Тим. — Я просто хочу знать, с кем я разговариваю.

И снова Себастьяну пришлось ненадолго задуматься над ответом. Кто он? Было проще сказать, кем был Тим. Тим был, хочется надеяться, решением проблемы. Сон вернулся. С чувством вины и тревогой сильнее, чем когда-либо прежде. Именно это, в сочетании с появлением Тима, подтолкнуло его к решению. Позволило представить, что он сделает то, чего никогда не делал раньше.

А именно заговорит об этом.

С кем-то, кому не нужно ничего объяснять, кто пережил то же самое, кто справлялся с травмой и потерей так же. Кому не позволили, кто сам не позволил себе горевать. К тому же Тим был человеком, с которым не нужно было поддерживать дальнейших отношений. Он говорил, что они редко задерживаются на одном месте больше трех лет, а в Стокгольме они жили уже два года. Скоро Тим снова переедет.

— Давай назовем это собеседниками, — сказал Себастьян. — Двое мужчин, обсуждающих между собой схожий опыт.

— Но тогда тебе тоже придется говорить, просто хочу уточнить, иначе это не разговор, — твердо заявил Тим и посмотрел на Себастьяна с нарочито серьезным видом.

— Справедливо, что ты хочешь знать?

— Сколько лет было Сабине, когда ты ее потерял?

— Три с половиной. Сколько лет было Фрэнку?

— Четыре. Я прожил в Таиланде по работе два года, когда это случилось. Мы обычно старались приехать обратно в Сидней на Рождество, но в тот раз Клэр захотела остаться. Отпраздновать простое Рождество на пляже. Только мы.

— Поехать в Таиланд на Рождество тоже было идеей Лили, — сказал Себастьян и тут же почувствовал, что открываться перед человеком, которого не нужно соблазнять, которого не нужно жалеть, перед которым не нужно склонять голову набок и пытаться понять, а перед тем, кто просто… знал, каково это, — не так уж плохо.

— Мы сняли бунгало прямо на берегу, — продолжил Тим. — Знаешь, так близко к океану, как хочется жить в другой жизни. Фрэнк играл на улице, пока мы убирали после завтрака…

Себастьян просто кивнул. Тиму не нужно было говорить больше, не нужно было вдаваться в подробности. Оба знали, что произошло дальше. Начало семнадцати лет страданий.

— Мы с Сабиной купались, — услышал Себастьян собственный голос. — Лили ушла на пробежку, а мы были на пляже и играли. А потом вдруг вокруг была одна вода. Я держал ее за руку, но… потерял хватку.

Себастьян заметил, как непроизвольно сжал правую руку в кулак и проморгался, чтобы то, что могло стать слезами, не стало ими. Слишком много, слишком быстро. Нужно немного притормозить.

— Как ты думаешь, почему Клэр никогда не хотела говорить о Фрэнке? — сказал он, пытаясь отступить от личного. Тим, похоже, был не против, откинулся в кресле и задумался.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Она просто не могла этого вынести. Как будто ей было легче убедить себя, что его никогда не существовало, чем смириться с тем, что она его потеряла. — Он вопросительно посмотрел на Себастьяна. — Звучит странно?

— Люди по-разному справляются с травмами, это был ее способ.

— Она заставила и меня делать то же самое, — сказал Тим с грустью. — Она заставила меня жить в лжи, которая выедала меня изнутри. Я не осознавал, насколько пуст внутри, пока она не умерла и я не разрешил себе прислушаться к своим чувствам.

Выеденный. Слово, которое Себастьян никогда не употребил бы по отношению к себе, но которое идеально описывало это чувство.

— Ты с кем-нибудь говорил? — спросил Тим. — По-настоящему.

Себастьян почувствовал, что ему стало неловко. Одно дело — рассказывать, открываться, в той мере, в какой он сам захочет. Совсем другое — когда тебя расспрашивают. Допрашивают.

— Зачем ты спрашиваешь? — ответил он оборонительно.

— У меня ощущение, что ты этого не делал, — сказал Тим, все так же в расслабленном, разговорном тоне. — До этого момента.

— Кое-кто знает, что произошло.

— С Лили и Сабиной?

— Да.

— Они знают, что произошло с тобой?

— Нет.

— И как же ты с этим справлялся?

— Никак, — честно ответил Себастьян, и хотя он знал это уже много лет, он ощутил всю тяжесть этой правды теперь, когда произнес ее вслух другому человеку. — Мы с Клэр, наверное, в этом похожи.

— Не знаю, как ты к этому относишься, но я очень ценю наш разговор, — сказал Тим, подавшись вперед и открыто, искренне глядя ему в глаза.

— Я тоже, — услышал Себастьян собственный голос. И понял, что это не ложь.

Пятьдесят пять минут, которые обычно длилась сессия, растянулись на два с лишним часа. Они разговаривали так, как Себастьян никогда прежде ни с кем не разговаривал. Ну, с Лили — давным-давно, но с тех пор ни с кем. Он не обдумывал свои ответы — они просто приходили. То же самое и с вопросами. У них было так много общего. Почему-то было так легко говорить обо всем.

— Я хочу кое-что тебе показать, — сказал Тим, когда Себастьян вернулся в комнату, принеся бутылку минеральной воды и два стакана.

— Что? — спросил Себастьян, наливая воду в стакан для гостя.

— Не здесь, нам нужно съездить в одно место.

— Куда?

— Поехали, покажу, — сказал Тим, отставил стакан, поднялся и направился к двери. Себастьян остался стоять, спокойно допивая воду. Он не имел ничего против тайн — при условии, что они принадлежали ему. А вот сюрпризов он никогда не жаловал. Но если то, что Тим хотел показать, чем бы оно ни было, могло стать продолжением тех двух часов, что они провели вместе, — возможно, это стоило того.

Он кивнул и пошел следом.

===

— Ты правда никогда здесь не был?

Себастьян покачал головой, пока они шли от припаркованной машины. Он засунул руки глубже в карманы пальто и почувствовал, как плечи невольно поднялись к ушам. Нет, он здесь никогда не был, и с каждым шагом, приближающим их к монументу, он все сильнее проклинал себя за то, что позволил уговорить себя поехать. Ощущение, которое было у него дома, в приемной, исчезло, стоило им покинуть квартиру. Оно существовало только там. В идеальных условиях. В пузыре. Оно не выдерживало столкновения с реальностью снаружи. Увидев пологие, округлые земляные валы, составляющие сам мемориал, покрытые травой и ранними весенними цветами, он остановился.

— Не хочу.

— Здесь очень красиво.

— Может, и так, но я не хочу.

Мемориал цунами. О чем он вообще думал, когда согласился на это? Ему наконец удалось не думать о втором дне Рождества 2004 года каждый божий день. Он начал залечивать некоторые раны, которые горе и потеря держали открытыми так долго — слишком долго. Наконец-то он начал двигаться дальше. И вот он приехал к мемориалу.

Всего через несколько часов после проклятого сна.

Тим подошел и встал перед ним, так что Себастьян не мог не смотреть ему в глаза.

— Валы образуют спираль, закрученную вокруг себя, такая двойная спираль встречается повсюду в природе — от галактик до раковин улиток. Она называется спиралью Фибоначчи.

— Увлекательно. Можем мы вернуться к машине?

— Весь монумент передает энергии, возникающие, когда природные силы вырываются на свободу, — невозмутимо продолжил Тим, не обращая внимания на возражения Себастьяна. — И одновременно способность природы исцелять и воссоздавать.

— Ты тут работаешь? Получаешь комиссионные за каждого бедолагу, которого сюда притащишь?

Тим посмотрел на него — ни малейшего раздражения во взгляде, лишь легкая снисходительная улыбка.

— Некоторое искусство говорит само за себя, но иногда оно раскрывается глубже, если знаешь немного больше.

— Спасибо за лекцию, но я уже все забыл. Флаббучино что-то-там…

— Посмотри на это, — сказал Тим, отступив на шаг в сторону. — Это не мавзолей, это живое место, и я хочу тебе кое-что показать.

Нехотя Себастьян перевел взгляд на зеленые, мягко закругленные земляные валы, по которым с криками бегали радостные дети. Тут и там сидели компании, разговаривали, пили кофе или просто лежали на спине, наслаждаясь теплом апрельского солнца. Многие фотографировались на валах на разной высоте, другие неспешно прогуливались по тропинкам и проходам между ними.

Себастьян думал о Сабине.

Разумеется, он думал о Сабине.

И о Лили тоже, конечно, но больше всего о Сабине.

Сон. Он знал, что вечером ему будет страшно ложиться спать. Страшно закрывать глаза. Он все еще чувствовал острые ногти, впившиеся в бедро, видел потрескавшуюся кожу, обвиняющий взгляд. Так что если Тим хочет показать ему чертов монумент — хуже уже вряд ли будет.

— Если я пойду, ты прекратишь свою рекламную речь?

— Обещаю.

С отчетливым ощущением, что он об этом пожалеет, Себастьян двинулся дальше. Вместе они вошли через облицованные сталью прорези в валах и направились к центру. Сердце забилось быстрее, дыхание стало чуть более напряженным, и Себастьяну приходилось сознательно бороться с желанием развернуться и уйти. Это было красивое место, он не мог не признать. Зеленые, плавные волны, расходящиеся по окружающей природе. Если бы это место было создано по другому поводу, он бы, пожалуй, даже оценил его.

Они вышли в центр и остановились у большой овальной каменной формации с выгравированными именами. Так много имен. Погибшие, надо полагать. Он не знал, есть ли там имена Сабины и Лили, нужно ли было самому подавать заявку на то, чтобы их выгравировали. Лили не была гражданкой Швеции, но Сабина — была. Ее имя должно быть где-то здесь? Ему не нужно было это знать, в сущности, это не имело для него значения. Тим наверняка знал, кто значился на монументе, почему и как, но Себастьян был вполне доволен тем, что тот держал слово и молчал.

Рядом с мемориальным камнем горело несколько свечей, на земле лежали цветы. Место создавало странное ощущение покоя и уважения, хотя вокруг вовсю продолжалась жизнь со всем ее шумом. Себастьян огляделся, заметил скамейку и сел. Тим устроился рядом.

— Мне снилась она сегодня ночью. Сабина, — услышал Себастьян собственный голос и удивился вдвойне. Тому, что вообще это сказал, но, пожалуй, еще больше тому, что это оказалось удивительно приятно. — Она обвиняла меня в том, что я ее заменил.

— Кем?

— Амандой. Моей внучкой, она тоже была там. Во сне.

— У тебя есть взрослый ребенок? — удивленно спросил Тим, подавшись вперед с интересом.

— Дочь. Я ничего о ней не знал до нескольких лет назад, это длинная история…

— И как это было? Вдруг обнаружить взрослую дочь?

Себастьян не сразу ответил. Он оглядывался по сторонам, рассматривал это место. Будь он где-нибудь в другом месте с кем-нибудь другим, он бы замолчал на этом. Но было что-то в искреннем интересе Тима, именно здесь, на этой скамейке у мемориала катастрофы, поразившей их обоих, что заставляло его продолжать.

— Было очень по-разному, — признал он с легким пожатием плеч. — В последние годы у нас перемирие, и оно, наверное, может перерасти в прочный мир.

— Почему было по-разному?

— Ей всю жизнь лгали о том, кто ее настоящие родители, а я, если честно, никогда не был Отцом года.

— Как ты думаешь, они были бы похожи? Твоя взрослая дочь и Сабина.

— Ее зовут Ванья, — уточнил Себастьян и замолчал. Он никогда по-настоящему не позволял себе об этом задумываться. И трудно было знать. Он никогда не видел Ванью ребенком, никогда не увидел Сабину взрослой.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я вижу много себя в Ванье, но… не знаю.

— Мне жаль, что ты наказываешь себя за то, что любишь Аманду.

К великому удивлению Себастьяна — и раздражению, надо признать, — Тим осторожно положил руку ему на предплечье в утешительном жесте. Жест, который могли себе позволить очень немногие, если вообще кто-то, а тем более человек, которого он знал лишь несколько дней. С такой фальшивой близостью далеко не уедешь.

— Откуда тебе знать? — спросил он, отдернув руку совсем не деликатно. — У тебя все еще была жена, ты жил с ней, больше детей у вас не было, что ты знаешь о чувстве вины за то, что кого-то заменил?

— Ты понятия не имеешь, что я несу в себе.

Неожиданно резко. Себастьян посмотрел на него. Неприкрытое горе в глазах и что-то еще. Тяжелая серьезность, из-за которой Себастьяну не захотелось узнавать, на что он намекал. По крайней мере не здесь, не сейчас. Может быть, это нить, которую стоит потянуть в следующий раз, но у него было ощущение, что именно место и обстоятельства заставили Тима приоткрыть дверь, которая, судя по всему, была заперта на замок уже давно. Далеко не факт, что он захочет сделать это снова у Себастьяна дома.

— Пойдем? — спросил Тим и поднялся, словно подчеркивая, что момент упущен. Себастьян тоже встал.