Что посеешь

— А Урсула?

Идеальное преступление. Ботхин».

Билли ненадолго отлучался. Когда вернулся, у него в руках был длинный яркий шарф. Если он не принёс его с собой, значит, это был шарф Лисе-Лотте.

— Или было бы идеальным, если бы Дженнифер не нашли. Если бы Себастьян не начал думать.

Урсула видела, как он почти рассеянно принялся наматывать концы длинного шарфа на руки. Она следила за ним взглядом, но он лишь изредка бросал на неё короткие взгляды. Минимальный зрительный контакт.

— Вы бы никогда меня не раскрыли. Ботхин был последним. Я решил больше никогда этого не делать.

Он шагнул к ней, она попыталась отпрянуть, а он обернул плотную ткань вокруг её шеи. Обмотал дважды, отступил на шаг и осторожно потянул за концы, натягивая. Этого хватило, чтобы Урсуле стало труднее дышать.

— Я хотел Мю. Близнецов. Семью. Быть лучшим мужем и отцом. Я собирался остановиться, потому что не хотел рисковать потерять семью.

Билли крепко сжал концы.

— Так я, во всяком случае, думал.

Он впервые посмотрел на неё, и в его взгляде была пугающая, странная смесь нежности и предвкушения.

— Прости, — сказал он и потянул.

Изо всех сил.

Урсула почувствовала, как весь доступ воздуха прекратился. Боль была невыносимой. Всё тело натянулось как стальная пружина, она извивалась, рвала путы, из последних сил пытаясь освободиться. Бесполезно. Билли усиливал давление. Урсула чувствовала, как нарастает паника. Шарф врезался всё глубже в шею. В ушах зазвенело, голова пульсировала. И всё же откуда-то издалека она услышала звонок мобильного телефона.

Звонок за звонком за звонком.

Зрение снова начало мутнеть. Билли склонился ближе к её лицу. Нежность из его взгляда исчезла — осталось только предвкушение. Возбуждение. Телефон зазвонил снова.

Один гудок за другим.

Внезапно Билли ослабил хватку на шарфе, и когда давление спало, ей удалось снова вдохнуть немного воздуха. Её жадные, лихорадочные вдохи были болезненными, лёгкие отчаянно требовали кислорода, но дышать можно было только носом — и этого было мучительно мало. Она тряслась всем телом от напряжения. Словно сквозь туман она увидела, как Билли раздражённо нашёл свой мобильный, сбросил вызов и выключил телефон.

— Себастьян, — сказал он. — Теперь он знает кто, но не знает где.

Торкель слышал, что происходит в соседней комнате. Времени оставалось совсем мало. Он проклинал себя. Если отчаявшиеся матери могут поднять машину, чтобы спасти своих детей, то он, чёрт возьми, должен суметь подтянуться настолько, чтобы подобрать ноги под себя.

Он крепко — до невыносимой боли — ухватился за чугунную решётку конфорки и, стиснув зубы, потянул себя вверх изо всех сил. Руки горели от боли. Плечи и локти тоже. Но на этот раз ему удалось подобрать под себя ноги. Он на мгновение замер на пятках, давая рукам и кистям передышку, — но ненадолго. От плана добраться до ножа он отказался. Всё болело, когда он снова толкнул себя вверх, — чугунная решётка чуть сдвинулась назад. Её можно было откинуть к задней стенке, когда нужно почистить поверхность под ней. Ему удалось удержать равновесие. Он наклонил голову и почувствовал виском одну из ручек-переключателей плиты.

План «Б». Единственный шанс.

Змея была начеку.

Извивалась, шипела, контролировала и требовала. И всё же он долго колебался. Сочетание ненависти и осознания того, что он потерял навсегда, всё время двигало его вперёд, но когда Урсула оказалась перед ним — напор ослаб.

Они знали друг друга так давно. Не общались в частной жизни, но всё же были друзьями. Он замещал её, когда в неё стреляли. Она была довольна им. Он рос от её похвалы. Она была ему дорога.

Себастьян — другое дело…

Себастьян не был ему дорог. Не был другом. Себастьян разрушил его жизнь. Он заслужил это. Раздавленный после смерти жены и дочери. Узнать, что и в этом виноват он, — это уничтожит его.

Медленно змея пробудилась.

Билли отбросил телефон и вернулся к Урсуле.

Она измученно смотрела на него, когда он снова взял концы шарфа, обмотал их вокруг кулаков, чтобы покрепче ухватиться, и начал тянуть.

Ещё решительнее на этот раз.

Глухое, тошнотворное бульканье вырвалось из горла Урсулы. Её тело содрогалось. Билли склонился прямо над ней, глядя ей в глаза. Дышал тяжелее, возбуждался. Змея металась из стороны в сторону. Власть наполняла его.

Торкель слышал, как Урсула борется за жизнь.

Он прижал голову к переключателю и начал осторожно поворачивать его, чтобы зажечь запальник плиты. Попытался заклинить его за ухом, повернул плечи и вытолкнул их как можно выше, и вдруг услышал металлический щелчок — пламя вспыхнуло. Он надеялся, что жар будет достаточным, чтобы размягчить кабельные стяжки.

Стало горячо, но недостаточно.

Стяжки были слишком далеко, пламя слишком маленькое.

Из соседней комнаты звуки борьбы Урсулы становились всё слабее. Со стоном он крепко прижал голову к тому же переключателю и вывернул газ на максимум. Высокое голубое пламя лизнуло пальцы, но стяжки по-прежнему были слишком далеко. Пришлось вывернуть руки внутрь. Собрав всю волю, он оттолкнулся от пола, чтобы подняться как можно выше, откинул решётку и сунул руки в огонь. Боль была настолько мгновенной и сильной, что Торкель испугался — потеряет сознание. Запах горелых волос, кожи и плоти заполнил кухню. Он пытался не кричать, но это было невозможно. Он заорал так, что казалось — в горле что-то порвалось. Кляп заглушил большую часть крика, но далеко не всё.

Билли услышал шум из кухни.

Он был так невероятно близко… Шум мешал. Он пытался не обращать внимания, но змея недовольно зашипела. Всё грозило оказаться менее упоительным, чем могло бы быть. С яростным рыком Билли снова отпустил шарф. Придётся закончить чуть позже — сначала нужно разобраться с Торкелем.

Застрели его, прошипела змея. Пусть истечёт кровью. Как Ботхин.

Билли вытащил табельное оружие из кобуры и вышел из кабинета. Как только он оказался в маленькой прихожей, до него донёсся запах горелой плоти и волос. Он направился к кухне. Плита включена? Торкеля на полу не было видно. Билли замер у кухонной двери. Что здесь произошло?

В следующий миг сковорода влетела ему в лицо, и он отшатнулся назад. Торкель возник в дверном проёме. Билли рефлекторно нажал на курок. Восстановив равновесие, он увидел, что пуля, судя по всему, попала в живот. Но Торкель стоял на ногах, глаза пылали яростью, руки, сжимающие тяжёлую чугунную сковороду, представляли собой кровавую, обугленную, почерневшую массу. Он шёл на него. Билли смахнул кровь, стекавшую из рассечённой брови, и выстрелил снова. Он был уверен, что попал, но Торкель продолжал идти. Билли прицелился в голову, но не успел выстрелить в третий раз — Торкель широким замахом обрушил сковороду на его скулу. Билли услышал, как хрустнули скуловая кость и челюсть. В ушах зазвенело, и он рухнул.

Торкель снова поднял сковороду.

===

Множество скорых и полицейских машин с мигающими синими огнями перекрыли улицу и подъезд к зданию. Себастьян приехал через пятнадцать минут после первого патрульного автомобиля, но его не пустили за оцепление. Никто из полицейских на месте не собирался его пропускать. Носилки с, по всей видимости, находящимся без сознания Билли в наручниках как раз загружали в одну из машин скорой помощи, когда он подъехал — она тут же уехала.

Вскоре вынесли Торкеля. В сознании, но подключённый к капельнице, обе руки обёрнуты толстыми белыми бинтами. Он явно испытывал боль. Стонал при каждом малейшем толчке носилок. Возможно, под одеялом скрывались и другие ранения, которых Себастьян не видел. Выглядел он скверно.

Что, чёрт возьми, там произошло?

Поступали сообщения о стрельбе — это он знал, но полицейские на месте были столь же не склонны рассказывать ему о случившемся в квартире, сколь и не расположены помочь ему пройти за ограждение. Поэтому ему оставалось лишь с тревогой наблюдать, как Торкеля осторожно вкатывают в скорую.

И тут он заметил Урсулу. Полицейский в форме вывел её через дверь, и Себастьян облегчённо выдохнул. День действительно был полон резких перепадов. Тревога, облегчение, страх и счастье вперемешку. Сначала Аманда, теперь Урсула.

— Урсула! — крикнул он, и она обернулась, высвободилась из поддерживающей руки и медленно пошла к нему. Подойдя ближе, он увидел багровые, красно-синие следы на её шее, пугающе глубокую странгуляционную борозду, местами кровоточащую. Она выглядела ужасно. Но была жива.

— Урсула… — Он не знал, что сказать. Ему хотелось обнять её, но она остановилась слишком далеко от ограждения, он не мог до неё дотянуться.

— Это правда? — спросила она хриплым, еле слышным голосом.

Себастьян не понял. Что правда? Она о Билли? Она ведь и сама уже знает…

— Он тебе звонил? — продолжила она. Теперь он понял. К сожалению. — Угрожал убить того, кого ты любишь?

— Урсула…

— И тебе даже в голову не пришло позвонить и предупредить меня?

— Я думал, он охотится за Амандой. Или за Ваньей.

— За теми, кого ты любишь.

— За теми, кто… моя семья.

Он сам слышал, как фальшиво это прозвучало. Подумал, не сказать ли, что ведь он оказался прав — поначалу мишенью Билли действительно была Аманда… Но это прозвучало бы как жалкое оправдание. Поэтому он промолчал. Урсула смотрела на него.

Она не казалась ни злой, ни расстроенной, ни шокированной.

Просто бесконечно уставшей.

Она развернулась и пошла обратно.

— Урсула… — попытался Себастьян, но она не остановилась, не обернулась. Подошла к скорой, в которую загрузили носилки Торкеля и которая была готова отъезжать.

— Подождите. Я поеду с ним, — сказала она хрипло. Медики помогли ей забраться внутрь, и она села рядом с Торкелем.

Себастьян пусто смотрел ей вслед, и она встретила его взгляд, прежде чем задние двери скорой закрылись и машина уехала.

===

Не пора ли выбросить двуспальную кровать?

Зачем она ему? Они с Лили купили её. Двадцать лет назад. Что ему снова понадобится кровать шириной сто восемьдесят сантиметров — казалось невероятным. Он не собирался возвращаться к прежней жизни. События в Уппсале по-прежнему действовали на него как своего рода сексуальный антабус. Если вопреки ожиданиям у него возникнет желание с кем-нибудь переспать — он точно отправится на чужое поле.

Урсула больше не вернётся.

Не потому, что она требовала или хотя бы ожидала романтической любви в духе Дня святого Валентина, а потому, что она даже не мелькнула в его мыслях, когда Билли угрожал его близким, — то, что она, очевидно, значила для него так мало, было — и совершенно справедливо — для неё слишком.

Он анализировал произошедшее, разбирал по косточкам и пришёл к выводу, что это был не просто продуманный выбор. Ничего удивительного, что первая мысль после угрозы была об Аманде. Билли знал, что значила для Себастьяна потеря Сабине. Если он и впрямь хотел причинить ему боль — а он хотел, — нужно отнять у него ещё одного ребёнка.

Внучку или дочь.

Аманду и Ванью.

Но даже не позвонить Урсуле и не рассказать, что происходит, не попросить быть осторожнее… Если бы он позвонил — она не поехала бы к Торкелю?

На этот вопрос невозможно ответить, и он не имеет значения.

Он не позвонил, и она туда поехала.

Интересно другое — почему. Хотя «любить» — слово громкое, она значила для него очень много. Ему было хорошо с ней, он был счастлив рядом с ней. Вот в чём ответ. Он каким-то образом убедил себя, что не имеет на это права.

С его образованием, знаниями и опытом он прекрасно понимал, что происходит у него в голове. Как мозг рационализирует, срезает углы, выдумывает причинно-следственные связи. Он, вероятно, смог бы помочь другим избавиться от таких мыслей, выбрать иные, выбрать правильные. Но чем были последние семнадцать лет его жизни, если не бесконечной чередой неверных решений?

Теперь придётся жить ещё с одним.

Был один проблеск света. Ванья возлагала всю вину за случившееся на Билли, а не на него. И то хорошо.

Теперь ему хотелось спать. Был ещё только день, но он хотел отключить все мысли. Посмотреть, какой утренний сеанс приготовило ему подсознание. Желательно — никакого. Он закрыл глаза и попытался забыться, когда в дверь позвонили.

Чёрт, он знал, кто это, и забыл позвонить и отменить встречу. Он встал, вышел в прихожую и открыл.

— Привет, как дела? — спросил Тим и начал заходить, но Себастьян его остановил.

— Извини, я забыл позвонить, но нам придётся отменить на сегодня.

— Что? Нет.

— Да, прости, но нам надо назначить другое время.

— Мне правда нужно с тобой поговорить, — сказал Тим, и теперь Себастьян заметил нервное нетерпение, которое тот излучал. Словно он на что-то решился и не знал, куда девать свою энергию, если не сможет выплеснуть её.

— Не получится.

— Я принял решение. Я больше не могу ждать.

Звучало, без сомнения, многообещающе, но этого было недостаточно. Себастьян хотел спать. Без сновидений. Забыть.

— А придётся, — сказал он и закрыл дверь.

Тим на мгновение остался стоять, глядя на закрытую дверь. Подумал, не позвонить ли снова. Настоять на разговоре, который он решил провести сегодня. Он больше не мог нести это бремя — либо пан, либо пропал. Скорее всего, пропал.

Но к этому моменту он достаточно хорошо знал Себастьяна, чтобы понимать: принудить его к чему-то невозможно. А видеть его тот явно не хотел.

С нервозностью и страхом, метавшимися в животе как заблудившийся мяч, Тим начал спускаться по широким каменным ступеням. Несколько дней он размышлял, мысли терзали и мучили его, он пытался определить лучший момент, пришёл к выводу, что лучшего момента не существует — даже просто подходящего не существует, все одинаково плохи, — и собрал всю свою храбрость, решив рассказать сегодня. У него даже был план. Он хотел оттолкнуться от разговора, который они вели у памятника, перейти к теме утраты, к проблеме компенсации вместо движения вперёд.

Впрочем, это не имело значения — как бы он ни начал свой рассказ. Он и не собирался всё исправить. Скоро выяснится, что он лгал. Такая огромная ложь, такая разрушительная, что он боялся — Себастьян набросится на него с кулаками. И он заслужил бы это. Он заслужил всё, что его ждёт.

Так долго он его искал. Когда Тим наконец нашёл его, проблема сближения разрешилась сама собой — оказалось, что Себастьян психолог, ведёт частную практику, принимает клиентов. Собственно, именно для этого Тим так упорно его разыскивал.

Ему нужно было выговориться. Ему нужна была помощь. Отпущение грехов.

Не всё было ложью. Он действительно был женат на Клэр, и она умерла. Не сбита машиной, скрывшейся с места, в Брумме — она умерла в Риме пару лет назад. Именно тогда он и начал кропотливые поиски, которые в итоге привели его к Себастьяну.

Не было ложью и то, что они ездили в Таиланд на Рождество 2004 года. Жили в простом бунгало на пляже. Он сам, Клэр и их единственный ребёнок. Много лет они пытались завести детей. Потратив уйму денег, пережив множество тревог, разочарований и периодов безнадёжности, они добились своего. Беременность, доношенная до конца.

Ребёнок. Их ребёнок.

Но не Франк. Сына у них никогда не было. У них была Кэтрин — названная в честь бабушки Клэр по материнской линии. Его Кэти. Три с половиной года ей исполнилось в тот день — 26 декабря 2004 года.

Тим свернул налево на Стургатан и прошёл несколько метров до следующего перекрёстка и кафе, в котором они договорились, что она будет ждать. Колокольчик звякнул, когда он толкнул дверь и оглядел зал. Она сидела в самом дальнем углу и читала книгу; перед ней на столе стояла чашка кофе и пустая десертная тарелка. Заметив его, она отложила книгу и вопросительно подняла брови.

— Я думала, ты напишешь, — сказала она, когда он подошёл и снял пальто.

— Встреча отменилась, — сказал он и сел.

— Почему?

— Он не смог принять меня сегодня, я не стал спрашивать почему.

— Разве вы не договаривались?

— Договаривались, но перенесём на другой раз.

— Ладно. Хочешь чего-нибудь? — спросила она, поглядев в сторону стойки. — Или пойдём?

— Пожалуй, возьму кофе и бутерброд, — сказал он, хотя есть не хотелось. Ему хотелось посидеть здесь ещё. На нейтральной территории. Вернуться домой, на виллу в Брумме, — значит ещё сильнее ощутить, что ничего не получилось. После стольких лет пара дней, казалось бы, ничего не решает, но он просто не был уверен, что сможет решиться ещё раз. Сегодня и то едва выдержал.

— Я закажу. Сиди, — сказала она, выбралась из-за стола и пошла к стойке.

Кэти. Его дочь. Ей только что исполнилось двадцать.

Замечательная во всех отношениях. Умная, любознательная и с широким кругозором. Щедрая, общительная и открытая, легко заводящая друзей. И это было удачей, потому что всю свою жизнь она переезжала с места на место.

Или, по крайней мере, с трёх с половиной лет.

Временами, особенно в начале подросткового возраста, она спрашивала, есть ли вообще смысл заводить друзей, если рано или поздно её заставят с ними расстаться, но это прошло. Теперь ей даже нравилось оказываться в разных местах, открывать для себя новые страны и жить в новых городах.

Она не помнила, что бывала в Стокгольме раньше.

Не помнила 26 декабря 2004 года.

Утро было чудесным.

Немного облачно, но тепло и приятно. Рождественские дни были одними из немногих в году, когда никто обычно не звонил, не писал писем и сообщений. Когда он мог полностью отключиться от дел. Он наслаждался каждой секундой. Проснулся рано, без будильника, надел плавки и прошёл несколько шагов до воды. Поплавал, отдохнул и вернулся готовить завтрак.

Утро перешло в день, но они оставались в своём расслабленном ритме. Никаких дел, никуда не надо, ничего не нужно делать.

Отдых. Вместе. Его маленькая семья.

Он сидел с книгой в плетёном кресле на их маленькой веранде, выходящей на море. Кэти играла внизу с рождественскими подарками, полученными накануне вечером. Целый набор пляжных игрушек. Лопатка, грабельки, ведёрко, формочки для куличиков и маленькая водяная мельница, которую она сосредоточенно наполняла мелким песком.

— Можешь сходить за водой, если хочешь, — сказал он, понаблюдав за её игрой. Кэти подняла на него глаза.

— Туда, — сказал он, показывая в сторону моря. — Возьми ведёрко.

Кэти встала, взяла ведёрко с божьими коровками и затопала вперёд. В бунгало была вода, но ему казалось — ничего страшного. Он мог наблюдать за ней всю дорогу. Сплошной плоский белый пляж. Когда она дошла до воды, он уже собирался встать и пойти за ней навстречу. Донести ведёрко. Нужно давать ей немного свободы. Порой они с Клэр слишком её опекали — он это знал.

Кэти семенила невероятно быстро на своих коротких ножках. Он улыбнулся, глядя, как она переваливается, в кепочке на голове, ведёрко раскачивается почти горизонтально.

Когда пришла волна, она была уже слишком далеко — у него не было ни единого шанса добежать. Но он попытался. Никогда в жизни он не бежал так быстро, как в тот момент, когда понял, что происходит, но он был слишком далеко, видел, как стена воды смыла её, прежде чем она накрыла его самого.

Каким-то чудом ему удавалось бо́льшую часть времени держать голову над водой, и его прибило к одному из отелей, стоявших в глубине за пальмами и кустарником. Он ухватился за лестницу, судорожно за неё цеплялся и понемногу подтянулся наверх. Спасён.

Когда вода перестала накатывать и медленно растекалась по улицам, между домами, по детским площадкам и парковкам, он отправился на поиски. Обломки и хаос повсюду. Он звал их: Клэр! Кэти! И его крик вливался в хор имён на разных языках, поднимавшийся к небу. Он продолжал, пробираясь сквозь изуродованные останки курортного рая. Видел людей повсюду — апатичных, в шоке; тех, кто искал, кто звал своих близких, звал на помощь; плакал; разгребал и разбирал завалы; пытался навести порядок, помочь, сделать хоть что-то — там, где ничего не было достаточно.

В конце концов он нашёл Клэр. Всё лицо в ссадинах, кровь стекала на тонкую тунику — скорее розовую, чем белую. Порезы и ушибы по всему телу. Левая рука сломана, но, казалось, она этого не замечала. Нужны были куда более серьёзные травмы, чтобы заставить её прекратить поиски.

Потому что она искала. Часами. Неустанно. Спрашивала всех, кого встречала, всех, кого видела — без ответа. Узнала о сборном пункте, пошла туда. Никакой Кэти. Они снова отправились искать. Клэр пыталась понять, в каком направлении уходила вода, куда могло унести их дочь. Машины, обломки зданий, столбы и деревья, грязь и песок.

Столько всего на пути.

Столько того, в чём можно застрять, под чем можно оказаться.

Но она продолжала. Часами. Неустанно.

Наконец, когда темнота скоро сделала бы дальнейшие поиски невозможными, они нашли её. Она сидела на бедре тайской женщины, которая ходила по верхнему этажу отеля, мимо которого они проходили. Добрый километр, а то и больше, от того места, где стояло их бунгало. Тайская женщина ходила среди западных туристов, спрашивала по-тайски и показывала. Ей отвечали пустыми, шоковыми взглядами и качали головами.

Клэр бросилась к ней. Плача, она забрала девочку из рук тайской женщины, повторяя снова и снова её имя.

Кэти, любимая Кэти…

Она чуть не уронила её, когда женщина отпустила. Левая рука не слушалась. Но она держала её. Вернула. Чудо. Слёзы на окровавленном лице, плач, смешанный со смехом. Она посмотрела на него, а девочка обвила маленькими ручками её шею. Не существовало слов, чтобы описать все чувства, которые выражало это израненное лицо, но больше всего — счастье, какого он не видел прежде ни у неё, ни у кого-либо.

Он совершил первую ошибку. Одну из многих, так много их было… Сделал первый шаг к семнадцатилетней лжи, которая будет медленно пожирать его изнутри. Он сделал вид, что не заметил крошечную искорку решительного безумия в глазах Клэр, проигнорировал то, что в тот самый миг, на одну короткую секунду, он знал — и она тоже знает, но никогда, никогда не признается в этом.

Что девочка у неё на руках — не Кэти.

— Когда вы снова встретитесь, ты и этот Себастьян? — спросила она, когда поставила перед ним чашку американо и бутерброд с сыром и ветчиной и снова села.

— Не знаю. Он позвонит.

— Но тогда я тоже пойду?

— Да, мне очень хочется, чтобы он тебя увидел.

— Зачем?