Что посеешь

Так было всегда.

Маленькая головка с темными волосами на подушке. Большой палец во рту. Тряпичный кролик под рукавом пижамы, на которой шесть мультяшных собак в разных головных уборах принимали позы. Ей пришлось повторить название столько раз, прежде чем он понял, что она говорит, что она едва не рассердилась. «Щенячий патруль». В Амандином произношении это звучало скорее как «Щеняпатуль» или иногда как «Щепатуль». И легче не стало от того, что она хотела, чтобы он выучил имена каждой из шести остальных собак. Чейз. Зума, Рокки, что-то на «М» и еще две. Он надеялся, что завтра за завтраком его не будут спрашивать.

Наверное, стоило чем-нибудь заняться, а не просто сидеть в темноте, слушая спокойное, глубокое дыхание.

Дел было много. Кухня все еще выглядела так, словно там взорвалась граната. Вместе они более-менее прибрались — пока Аманде это казалось весельем, — но были дела и поважнее уборки, раз ему дали побыть с внучкой в ее часы бодрствования. Те пироги, которые им действительно удалось запихнуть в духовку на пару минут, получились маленькими, плоскими и каменно-твердыми. Разумеется, они были несъедобными, что, похоже, стало сюрпризом для Аманды, когда она радостно и гордо вонзила в один из них зубы.

Его накрыла волна нежности, но и некоторой грусти. Ей так много предстояло узнать и понять, столько всего нужно было, чтобы однажды она смогла занять место в мире взрослых. Столько мечтаний, столько неприкрытой радости, спонтанности и жажды приключений, которые предстоит отодвинуть и забыть, заменив ответственностью, логикой и мышлением о последствиях. Детство — мимолетный дар. Ощущение, что все возможно и что мир — один огромный неисследованный пакет со сладостями, трудно было совместить с теми требованиями, которые жизнь предъявляла к человеку, желающему занять место за взрослым столом.

Но до этого еще много лет. Хотя время летит быстро. Клише, но от этого не менее верное. Он напомнил себе, что в следующем году Аманда будет старше, чем Сабине когда-либо довелось стать. Так почему бы ему не сидеть и не смотреть, как она спит, раз ему это нравится?

Лили и Сабине.

Вот для них время не летело быстро.

Скоро семнадцать лет с тех пор, как его жизнь была разрушена. Иногда казалось, что он целую вечность прожил один, во тьме. Что все эти тысячи дней слились в одну бесконечно долгую, невыносимо тяжелую трясину, где случайные, мимолетные сексуальные победы никогда не были ради удовольствия или желания, а были инструментом вытеснения, способом вынырнуть на поверхность и на краткий миг по-настоящему вздохнуть.

Все это время воспоминание о том дне оставалось таким близким, таким живым, словно все случилось вчера. Позднее утро в отеле, прогулка к пляжу, его большой палец, бессознательно поглаживающий маленькое металлическое колечко на указательном пальце Сабине. Бабочка. Купленное на потном рынке парой дней раньше. Как же она любила это колечко. Ни за что не хотела снимать. Последний отрезок пути к пляжу он нес ее на плечах. Ее мягкие ладошки на его небритых щеках. Смех жемчужинами рассыпался, когда он делал вид, что спотыкается…

Хватит.

Он встал и подошел к кровати. Поправил одеяло, подоткнул его вокруг нее, хотя в этом не было нужды. Вспомнил, как много лет назад Ванья ночевала в этой комнате. Тогда она еще не знала, что он ее отец. Тогда он тоже сидел и смотрел на нее спящую, что, разумеется, было значительно более жутко и крайне трудно объяснимо, если бы она проснулась. Тогда он тоже удержался от желания поцеловать ее в лоб, прежде чем уйти. Сейчас — не удержался. Аманда была чуть вспотевшая после сна, но пахла чистотой после купания.

Он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой, свет в коридоре — включенным. Она знала, куда идти, если проснется ночью. Или могла просто его позвать. У него было предчувствие, что спать он будет чутко.

В прихожей он подошел к вешалке, достал из кармана пальто маленькую коробочку и открыл ее. На маленькой синей подушечке лежало кольцо.

Бабочка.

Пару месяцев назад он увидел его в витрине ювелирного магазина, мимо которого проходил. Изящные крылышки, серебро с маленькими красными камешками — или, вероятнее, стеклышками. Тельце — синий камень, или стеклышко, и два маленьких серебряных усика. Оно было похоже на то, что носила и любила Сабине, но не было его копией. Зайти и купить его было чистым импульсом. Он подумал, что это мог бы быть хороший подарок для Аманды, но, вернувшись домой и поразмыслив, струсил.

Не было ли это просто странным? Немного болезненным и мрачным?

Он никак не мог решиться, но каждый раз, когда думал о том, чтобы подарить его ей, чувствовал себя нехорошо, и кольцо оставалось в кармане.

До сих пор.

Он отнес его на захламленную кухню и положил на подоконник — одно из немногих мест, не засыпанных каким-нибудь ингредиентом.

Завтра он подарит его ей.

Он был уверен, что она его полюбит.

===

Остался один.

Не то чтобы это его беспокоило. Часто он именно так и хотел. Чашка кофе из автомата на кухне — и он готов продолжать.

Записи с камер хранились сорок восемь часов. Он перепоручил проверку номерных знаков машин, заезжавших и выезжавших с заправки, по различным базам данных. В общем-то, не рассчитывал, что это что-то даст, но работу эту нужно было проделать.

Снайпер, с которым они имели дело, был быстр.

Новая жертва примерно каждые три дня.

Если бы жертвы выбирались случайно, это не было бы примечательным — снайпер мог бы застрелить нескольких за сутки. Двадцать третьего января, почти тридцать лет назад, «Лазерный человек», например, застрелил трех человек по двум разным адресам. Но у Билли было ощущение, что между четырьмя жертвами их дела существовала связь. Потому что это был снайпер, а не человек, подъезжающий на машине, опускающий стекло и палящий из пистолета или стреляющий наугад через окно. У него складывалось впечатление, что преступник использовал дни между убийствами для изучения следующей жертвы, выбора наилучшего места. Расположиться. Ждать. С конкретной целью. Он также был почти уверен, что столь тщательный человек наблюдал за местом издали и избегал камер наблюдения вблизи мест преступлений.

Он перемотал запись назад — к моменту, когда стеклянные двери открылись и Филип вышел из магазина с рулоном бумаги в руке, сунул его подмышку для защиты от ливня, прошел мимо ближайших к зданию колонок и направился к тем, что были у дороги. Билли сделал глоток кофе и увидел, как Филип снял пластиковую обертку, вынул пустой рулон и вставил новый. Билли наклонился вперед. В тот момент, когда рулон встал на место, голову Филипа неконтролируемо мотнуло вправо — пуля вошла в висок. Он упал набок и остался неподвижно лежать на земле, уже мертвый.

Билли остановил запись и отмотал назад, к моменту, когда молодой человек только что вставил рулон бумаги. Поставил на паузу. Достал распечатки карт и фотографии заправки. Выбрал аэрофотоснимок с видом на большую часть окрестностей и один — с заправкой, снятой фронтально. Посмотрел на застывшее изображение на экране, обозначил положение Филипа крестиком на карте, и тут зазвонил телефон. Он взял трубку, нахмурившись. В такое время обычно не звонили — это была одна из причин, почему ему нравилось работать в этот час. Мало кто отвлекает. Он посмотрел на экран, и к недоумению примешалась тревога.

— Привет, ничего не случилось?

— Привет, нет, а почему ты так решил?

— Ты звонишь поздно.

— Я задремала на диване после работы, так что теперь я вполне бодрая. Чем ты занят?

— Работаю.

— Как дела?

— Не очень.

— Как Ванья?

— Тоже не очень. Ее комплекс отличницы немного берет верх.

— Она может позвонить мне, если считает, что я могу ей помочь.

Она считает, что твоя работа — профанация, подумал он. Она никогда не говорила ему этого прямо, но и не нужно было. Он знал Ванью, знал, что она думает о книгах по самопомощи, коучах счастья, мотивационных консультантах. Она их терпеть не могла. Но она действительно старалась — в том, что касалось Мю.

Начало было плохим, Ванья считала, что Мю негативно влияет на их отношения, что она вбила клин между ними. Может, в каких-то мелочах она была права, но основной удар кувалдой, раздвинувший их, нанесла сама Ванья. Все это, однако, разрешилось. Они с Ваньей теперь были великолепно сработавшимся дуэтом, отношения были лучше, чем когда-либо, а ее отношение к Мю стало хорошим, спокойным. Билли иногда казалось, что ей даже начала нравиться Мю. Как человек. Но то, чем Мю занималась профессионально, Ванья по-прежнему ставила в один ряд с мошенничеством.

— Я передам ей, — сказал он, ничем не выдав своих мыслей. Он умел это. Не давать мыслям и чувствам просвечивать наружу.

— Хорошо… Слушай, я тут лежала и думала об одной вещи.

Да, наверное, думала. Это было довольно типичное начало их разговоров. Как правило, за ним следовало что-то, о чем он сам ни разу не задумывался. Он не предполагал, что сегодняшний вечер станет исключением.

— Угу.

— Я думаю, хочу рожать дома.

— Почему?

— В домашней обстановке было бы спокойнее, я бы больше расслабилась. Больницы бывают довольно… стрессовыми.

— Зато весьма полезными, если что-то пойдет не так.

— Я здорова, все показатели в норме, малыши лежат как надо…

— Тебе важно мое мнение?

Обычно потребовалось бы еще какое-то время его сомнений, а она сидела бы наготове со статистикой, контраргументами и всеми правильными ответами, но ему хотелось вернуться к работе, и он пропустил этот этап.

— Да, конечно. — Что в буквальном переводе означало: вообще-то, нет.

— Мне кажется, это ненужный риск.

— Нам не нужно решать прямо сейчас, времени еще много. Посмотрим, что мы думаем, когда подойдет срок.

Он точно знал, что будет думать, когда подойдет срок. Что рожать дома, когда есть больницы с оборудованием и персоналом для любой мыслимой ситуации, — ненужный риск. Он также знал, что ему ничего не оставалось, кроме как смириться с домашними родами двойни в гостиной.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Иногда, когда он, как сейчас, мысленно ворчал на то, сколько она решала за них обоих, когда она его продавливала и следила, чтобы что-то происходило, тихий голосок в голове начинал спрашивать, какой, по его мнению, была бы его жизнь без нее. Было бы ему лучше неженатым, бездетным, в маленькой холостяцкой квартирке и без летнего домика у Ристена? Ответ всегда был — нет, и был один вопрос, который ему вообще не нужно было себе задавать. Любил ли он ее?

— Звучит хорошо, обсудим, когда я приеду.

— Когда ты приедешь? Я скучаю.

— Я тоже скучаю, но это, похоже, затянется.

— Чем ты занят сейчас?

— Работаю, я же сказал.

— Да, но чем именно?

Билли бросил взгляд на экран, где через примерно две секунды после нажатия «play» Филип Бергстрём получит пулю в голову.

— Просматриваю записи видеонаблюдения с заправки.

— Звучит скучно.

— И есть скучно, — соврал он.

— Не буду тебя задерживать, а я попробую поспать. Просто хотела рассказать, что, кажется, хочу рожать дома.

— Обсудим, когда приеду. Спокойной ночи.

— Целую. Люблю тебя.

— Тоже люблю.

Он повесил трубку. Быстро отогнал мысли о том, как глупо было менять безопасность, знания и технику на уют и расслабленность. Снова сосредоточился на работе и на крестике на карте. Посмотрел на изображение на экране, определил угол, под которым стоял Филип, перешел к аэрофотоснимку и провел линию влево. Снова сверился с экраном и провел еще одну линию — под тем углом, который он считал крайним, с которого мог быть произведен выстрел. Дальше — и пуля попала бы скорее в лоб.

Он присмотрелся к тому, что находилось в пространстве между двумя линиями, расширявшемся по мере удаления от заправки. Часть большой парковки, улица, какие-то магазины или офисные помещения. Часть этой довольно обширной территории попала в их оцепление, бо́льшая часть — нет. Но теперь у них по крайней мере было направление. Уже что-то.

Билли встал и приколол фотографию к доске булавкой, вернулся, и его взгляд упал на экран. Какое-то время он сидел и обдумывал мысль. Это означало бы кормить змею, которая несколько месяцев лежала тихо и не шевелилась. Но это другое, говорил он себе. Этого человека убил другой. Огромная разница. Если повезет, то, что он обдумывал, может удержать змею в покое, удовлетворить ее. Если только сработает.

Он быстро сел, чувствуя нарастающее предвкушение и даже некоторое возбуждение, приближая лицо Филипа. Он, разумеется, понимал, что изображения не становятся четче и детальнее при увеличении. Так бывает только в кино и на телевидении. В реальности все ровно наоборот. Изображение с низким разрешением просто становилось более зернистым при приближении. Но запись, которая была перед ним, отличалась необычно хорошим для камеры наблюдения качеством. Не 4K, даже не HD, но он надеялся, что разрешения хватит для его целей. Он приблизил настолько, насколько нужно было, сразу увидел, что не получится, но все равно нажал «play». Размытая голова дернулась вправо и исчезла из кадра.

Разочарованный, он нажал на паузу и откинулся назад. Невозможно заглянуть в глаза. Филип, конечно, умер мгновенно — не так затянуто, как его собственные жертвы, у которых он мог по-настоящему видеть, как жизнь мерцает и гаснет вблизи, — но все же был момент, когда тот перешел от живого к мертвому, когда жизнь его покинула.

Вот что он хотел увидеть, вот что хотел пережить.

Ту секунду.

Но было недостаточно четко. Провал. А змея медленно начала шевелиться. Мысли потекли к Сверкеру Фриску и прошлому лету в Худиксвалле, где он по-настоящему не торопился. Было бы так легко сделать это снова…

Нет! Нет!.. Нет!

У них будут дети, он станет отцом, он станет тем мужчиной, каким Мю уже считала его.

Любящим. Настоящим.

Резкими движениями он выключил компьютер и покинул кабинет. Проклинал собственную идею всю дорогу до отеля. Он ляжет спать. Уснет. Утром придет на работу. Будет работать. Вместе с коллегами. Позвонит беременной жене.

У него была жизнь. Хорошая жизнь.

Ничто — и меньше всего он сам — не должно было ее разрушить.

===

Когда Аманда проснулась около половины шестого, Себастьян уже больше часа сидел в темноте на кухне. Смотрел на окна и квартиры напротив, ничего не видя. С маленькой коробочкой с кольцом-бабочкой в руке.

Он был совершенно не готов.

Прибрав на кухне, он пару часов просидел над материалами расследования Ваньи, несколько раз заглянул к Аманде. Не потому, что она беспокоилась или просыпалась, а просто потому, что ему хотелось, потому что мог. Около одиннадцати он лег спать — девочка была жаворонком. Дни, когда она не просыпалась до шести, были исключением, он это знал. Обычно она приходила в спальню Ваньи и Юнатана и требовала внимания между половиной пятого и пятью утра. Выключая ночник, он поймал себя на мысли, каким хорошим был этот день. Это его удивило. Отчасти потому, что он никогда не позволял себе подобных сентиментально-благодарных мыслей о жизни, а отчасти потому, что не припоминал ни одного дня, который показался бы ему особенно хорошим, столько, сколько он мог вспомнить.

Так что он был совершенно не готов.

К сну.

Он давно не видел его и осторожно надеялся, что тот никогда не вернется. Сон вернулся, но все-таки не совсем таким. Он изменился, мутировал в его подсознании.

Уже в самом начале он понял, что сон не такой, как обычно. Они вышли из отеля рука об руку и направились к пляжу. Он и его дочь. Но он знал, что это сон. Все другие разы он был там, переживал все заново — каждую мучительную деталь, каждый запах, каждый звук, — словно это было впервые. Волна приходила неожиданно, паника, боль и горе при пробуждении были настоящими. Каждое утро он терял Сабине заново.

Но в этот раз он знал, что видит сон. Он смотрел на все как бы со стороны — как они выходили из отеля и шли вместе, рука об руку. Как фильм, который он уже видел. Он чувствовал тонкий металл кольца-бабочки под большим пальцем. Когда она устала идти, он посадил ее на плечи, и они продолжили путь к пляжу, где вода странно отступила. Теперь он знал почему. Знал, что это предвещало, но все равно шел дальше.

Сабине заметила девочку, игравшую с надувным дельфином, голубым и красивым.

— Я тоже хочу такого, папа, — сказала она, показывая пальцем. Он сознавал, что это были последние слова, которые он мог вспомнить из того, что она ему сказала. Они наверняка разговаривали и смеялись, пока купались, прежде чем пришла гигантская стена воды, но он никогда не помнил ничего конкретного.

Солнце грело, несмотря на легкую облачность, и он радовался, что не забыл намазать Сабине кремом от солнца. Он чувствовал его запах, когда поднял руки, чтобы снять ее с плеч и вместе с ней побежать к мелкой теплой воде.

Ее не было.

Несколько секунд он шарил руками над головой, где она должна была сидеть. Сидела еще пару секунд назад. Как она могла исчезнуть? Он говорил себе, что это сон. Но куда она делась? Он оглянулся. Люди на пляже, дети с родителями, но Сабине — нет. Хотя он знал, что во сне может произойти все что угодно, это не укладывалось в голове. Хоть прошло и немало времени с прошлого раза, но много лет подряд он видел этот сон каждую ночь, просыпался в поту, правая рука сжата так крепко, что ногти впивались в ладонь.

Так быть не должно.

Они должны были войти в воду. Играть и проводить один из тех прекрасных моментов отца и дочери, чувство которых он до сих пор, спустя все эти годы, помнил и скучал до боли. Волна должна была прийти. Несколько метров высотой. Неумолимая стена воды. Он должен был схватить Сабине, держать ее в крутящемся хаосе, который в буквальном смысле уносил их. Одна ясная мысль: нельзя отпускать. Никогда не отпускать.

Он отпустил. И проснулся.

Так было всегда, так это должно было закончиться. Так заканчивалось всегда. Никогда прежде он не оказывался стоящим на пляже в поисках ее. Но теперь — оказался. Она исчезла.

До купания. До водяной стены. До того как он отпустил.

Он снова закрутился на месте. Нигде ее не видел.

— Сабине! — закричал он. Никто из остальных на пляже не отреагировал. Даже не посмотрел в его сторону. Странно, если только не потому, что это был сон.

— Сабине! — закричал он снова. Громче. Паника охватила его. Что произошло? Куда она делась? А если с ней случилось что-то ужасное. Он знал, что через несколько минут потеряет ее навсегда, знал, что это сломает его так, что он никогда не станет прежним.

Но не так. Не таким образом.

Паника вцепилась в него. Он снова выкрикнул ее имя, быстрым шагом пошел вдоль пляжа по горячему песку. Остановил мужчину в синих плавках, с солнцезащитными очками и полотенцем через плечо. Спросил, не видел ли он Сабине, не видел ли он его дочь. Описал ее — как она выглядит, во что одета, вплоть до колечка на пальце. Мужчина не ответил, даже не покачал головой, просто пошел дальше. Себастьян побежал.

— Сабине!

Он остановился и огляделся. Заслонил глаза рукой, скользнул взглядом по пляжу, по воде, все еще ровной и спокойной. Он чувствовал, что вот-вот заплачет, потеряет самообладание, позволит безумному ужасу и отчаянию взять верх. Он потерял свою дочь.

И тут он увидел ее.

Не мог это уложить в голове. Ее здесь не должно было быть. Она не могла здесь быть. Он подумал, что ему мерещится, что подсознание играет с ним, но потом вспомнил, что это сон, подсознание все время было за рулем. Оставалось лишь следовать за ним. Он побежал трусцой по горячему песку и остановился перед маленькой девочкой.

— Аманда? Что ты здесь делаешь?

Она подняла на него пустой, ничего не выражающий взгляд, ничего не сказала.

— Нам нужно уходить, солнышко, сейчас придет волна.

Он наклонился, взял ее на руки и усадил на бедро, когда почувствовал боль в бедре. Словно пять маленьких острых иголок вонзились в него. Он посмотрел вниз направо. Рядом с ним стояла Сабине, впившись ногтями одной руки глубоко ему в ногу.

Но не та Сабине, которую он нес к пляжу.

Волосы ее висели слипшимися прядями, со лба стекала кровь из большой раны, и он вдруг понял — она ударилась головой о батут, когда ее вынесло на территорию отеля. Тело было раздувшимся, кожа потрескавшейся и кожистой от долгого пребывания в воде и на солнце.

Глаза были налиты кровью.

Взгляд — жесткий. Укоризненный. Обвиняющий.

Ты заменил меня.

Тут он проснулся, сидя в кровати, уверенный, что кричал. Дыхание было таким тяжелым, а пульс таким высоким, что он думал — вот-вот случится кровоизлияние в мозг. Сон не отпускал, лежал на нем, заполнял все его чувства, каждую пору тела. Почти как физическое существо. Он сел на край кровати, руки на бедрах, подбородок к груди, и медленно взял дыхание под контроль. Прислушался к коридору. Тишина во всей квартире. Если он и кричал, то по крайней мере не разбудил Аманду. Наконец он поднялся, надел брюки и рубашку и пошел на кухню. Несмотря на темноту, увидел маленькую коробочку на подоконнике.

Это из-за нее? Из-за этого проклятого кольца?

Он подошел к окну и взял коробочку, выдвинул стул и сел. Так и сидел. С маленькой коробочкой с кольцом-бабочкой в руке.

Потом он услышал маленькие, крадущиеся шаги, и его вернуло в реальность. Он все-таки не смог сдержать улыбку, когда увидел сонную Аманду, входящую на кухню в пижаме с мультяшными собаками и с тряпичным кроликом в одной руке. Она убрала утренние волосы с лица и села за стол напротив него.

— Привет, солнышко, хорошо спала? — спросил Себастьян и сунул злополучную коробочку глубоко в карман брюк.

— Я хочу завтракать.

— Что ты хочешь?

— Тост и О’бой.

— Вся пищевая пирамида, — сказал Себастьян и встал. Одно лишь ее появление делало жизнь легче. Любовь, которую он испытывал к ней, была первобытной силой, достаточно мощной, чтобы заполнить его целиком и вытеснить все плохое. Почти все. Острый шип вины остался, его невозможно было вытеснить. Но и ему нельзя было позволить что-то разрушить. Они позавтракают, поболтают, соберутся и пойдут в садик. Проведут вместе то утро, которого он так ждал. Ничему не будет позволено это испортить.