Герберт Ефремов. Исполненный долг

ТОВАРИЩИ И ТВОРЦЫ, ДИРЕКТОРА И МИНИСТРЫ, ВОЕНАЧАЛЬНИКИ И ГОСУДАРСТВЕННЫЕ ЛИДЕРЫ…

Интереснейшую часть жизни Герберта Александровича Ефремова составляют его общение и работа с различными людьми: политиками, военными и хозяйственниками, конструкторами и учёными, но главным наполнением своей жизни он считает общение и работу со своими коллегами — специалистами ОКБ-52 — ЦКБМ — НПО машиностроения, которые обеспечивают работу по созданию, производству и эксплуатации столь нужной стране новой оборонной техники.

В одной из включённых в настоящую книгу фототетрадей дан ряд фотографий ведущих специалистов фирмы — орденоносцев и лауреатов различных высоких премий с краткими биографическими справками. Этих людей Герберт Александрович считает ближайшими в своей жизни.

Многим другим, с кем он общался, зачастую широко известным людям, он посвятил от нескольких строк до нескольких страниц.

Имя Владимира Николаевича Челомея — генерального конструктора, под руководством которого ему довелось работать, проходит красной нитью через всю книгу, ему посвящена отдельная глава, он упоминается почти на каждой странице.

Конечно, Герберт Александрович на всю жизнь запомнил встречу с Сергеем Павловичем Королёвым в декабре 1960 года. Вопросы тогда обсуждались самые разные, и вот как об этом вспоминает Герберт Александрович:

«Вместе с Валерием Ефимовичем Самойловым мы ездили на королёвскую фирму, когда нам потребовалась его ракета Р-7 в качестве носителя, чтобы начать испытания спутников морской разведки и космических перехватчиков. Сергей Павлович усадил нас с Самойловым в своём кабинете в белые кресла и два часа убеждал:

— Вы Володе («ваш Володя» — так называл Королёв B. Н. Челомея) объясните, что не надо ему делать ракету «Протон» (которая ему уже была поручена), пусть он лучше делает третью ступень к ракете Н -1.

Потом Владимир Николаевич показывал мне письмо от C. П. Королёва, жалко, что его не нашли, не знаю где оно. Оно было на бланке королёвской фирмы с двумя орденами Ленина и звучало примерно так: «Дорогой Володя, давай договоримся, чтобы мы в космосе не устраивали драк — ты ведёшь космические военные работы, а мы остальные: научные, народнохозяйственные».

Как это письмо к нему попало, как было передано, я не знаю. Думаю, оно было несекретным. Может, ещё найдётся…

Сергей Павлович Королёв, когда мы у него два часа сидели, убеждал нас с Валерием Самойловым вот в чём:

— Вы Володе объясните, космос нужен для того, чтобы его осваивать, его изучать, первые там движения делать, а Владимир Николаевич затеял какие-то системы боевые.

А Королёв тогда говорил и об облёте Луны и поминал одного из выдающихся конструкторов двигателей — Семёна Ариевича Косберга, которого называл «Авариевичем».

Поймите, какая разница между тремя великими ракетчиками. Они же и космосом занимались. Если Королёв попробовал что-то и получилось, например научные спутники к Луне полетели, он всю идею отдал Бабакину, который побывал у нас замом Челомея в лавочкинской фирме, которая два года работала в качестве нашего Филиала № 3 (1963–1965). Как только образовалась «девятка» в оборонном министерстве, то КБ имени Лавочкина стало самостоятельным, и Королёв отдал им работу по научным спутникам. Решетнёву он отдал спутники связи, Макееву — баллистические ракеты для подводных лодок. Козлову Дмитрию Ильичу он отдал вести ракеты типа «семёрок» в самарском «Прогрессе».

А Янгель вторая противоположность — его КБ на момент конца советской власти (1991 год) было в два раза больше нашего по численности. У нас четыре тысячи человек, а у него восемь тысяч. Его КБ вовсю занималось космосом (военным и не военным) — ракетами-носителями и ракетами боевыми. Он всё делал у себя. Он имел группу двигателистов по жидкостным ракетам. У него был конструкторский комплекс человек на двести, который создавал комплексы средств преодоления ПРО, — это в том числе и ложные цели. Как видите, у Королёва и Янгеля было две крайности. Янгель старался всё сделать сам, а Королёв — многое передать другим.

А у Владимира Николаевича была другая манера, мне она кажется самой оптимальной. Он, берясь за какую-то задачу (например, УР-100), создавал филиал, понимая, что сотрудники КБ всю работу не потянут. Они могли основы заложить, но потянуть всю работу не могли, поэтому подключались филиалы: Филиал № 1 (бывшая мясищевская фирма), а до этого был подключён ещё НИИ-642 (семёновская), который стал нашим Филиалом № 2, два года, как я говорил, нашим Филиалом № 3 было КБ Лавочкина, именно КБ, а не завод. Были ещё 4-й и 5-й филиалы: один в Дубне, другой рядом с Филями, по системам управления. Владимир Николаевич Челомей всегда говорил:

— Вы назначены заместителем главного конструктора. А он генеральный конструктор.

Мы спрашиваем:

— А какого человека мы заместители?

— Как какого? — Меня! В моём лице я главный конструктор всех изделий.

Это надрыв человека по тому, что он на себя возложил, но так была устроена его натура».

Герберт Александрович не раз совсем близко видел Никиту Сергеевича Хрущёва — фигуру столь же очевидно яркую на отечественном политическом небосклоне, как и неоднозначную. Хотя отрицать его вклад в развитие советской ракетно-космической техники мало кто решится. Правда, лично общаться с лидером страны конца 1950-х — середины 1960-х годов ему не удалось.

Несколько раз, ранее при заседаниях Совета обороны, затем при работах по «Алмазу», а позднее при награждениях, он встречался с Леонидом Ильичом Брежневым. Тот был внимателен, сдержан, но в то же время улыбчив, приветлив, говорил какие-то тёплые приветственные слова.

Ни с Ю. В. Андроповым, ни с К. У. Черненко общаться Г. А. Ефремову не пришлось.

С М. С. Горбачёвым, как и у большинства советских оборонщиков, отношения не сложились. От Михаила Сергеевича многого ждали, но получили настоящую отповедь на состоявшемся в Доме союзов общегосударственном совещании.

Кратко докладывать М. С. Горбачёву Герберту Александровичу пришлось один раз, в монтажно-испытательном корпусе, на Байконуре, относительно космического аппарата ИС.

Трижды ему довелось беседовать с Б. Н. Ельциным. Первый раз вместе с Анатолием Ивановичем Киселёвым — генеральным директором Государственного космического научно-производственного центра (ГКНПЦ) имени М. В. Хруничева (до 1993 года — Завода имени М. В. Хруничева), с которым Б. Н. Ельцина связывали особые доверительные отношения.

Второй раз в Люберцах — на встрече Б. Н. Ельцина с представителями оборонной промышленности у 3. П. Пака — генерального директора ЛНПО «Союз».

Третий раз — 24 февраля 1994 года, выступая перед президентом России Б. Н. Ельциным во время его первого послания к Федеральному собранию. Тогда Герберт Александрович призвал президента и недавно назначенного премьер-министром В. С. Черномырдина не уклоняться от государственного влияния на развитие промышленности, не доверять важнейших государственных дел так называемому либеральному рыночному лобби.

В упомянутом послании Б. Н. Ельцин, в частности, сказал:

— Необходимо остановить технологический откат российской промышленности. Не допустить, чтобы этот процесс стал необратимым, и прежде всего в отраслях, высококонкурентных на мировом рынке: авиакосмической, лазерной, атомной… Правительству следует прояснить перспективы оборонного заказа, а взятые на себя финансовые обязательства выполнять без задержек. Не менее важна продуманная конверсия оборонного комплекса.

«В отношении ВПК Ельцин своих обещаний не выполнил. Речь его так и осталась речью. Промышленность России окунули в реформы, не сформулировав их принципов. Оборонную промышленность загружали конверсией, наивной и безнадёжной, принуждали к самостоятельному поиску работы. Всё это не только не дало результатов, но и чуть не погубило ОПК.

…Как свидетельствует история, мнение первых лиц государства, решение «сверху», минуя административные этажи, играет в истории России решающую роль при реализации всех наиболее важных проектов. С одной стороны, это полезно — заставляет «пинком» решать важнейшие вопросы и ускорять развитие государства. С другой, при нахождении у власти слабой фигуры приводит к «семибоярщине», коррупции и деградации», — писал Г. А. Ефремов [19].

Исключительно важным и полезным считает Герберт Александрович Ефремов общение с президентом РФ Владимиром Владимировичем Путиным. При этом всесторонне важными он считает большинство принятых им решений. Вопросам общения Г. А. Ефремова с президентом России и вниманию последнего к работе НПО машиностроения в настоящей книге посвящена отдельная глава.

Герберт Александрович знал многих выдающихся маршалов и генералов, связанных с ракетными войсками.

Несколько раз ему довелось кратко общаться с Маршалом Советского Союза С. С. Бирюзовым, в годы войны командовавшим армиями, начальником штаба Южного фронта, в 1962–1963 годах командовавшим РВСН, а с 1963 года исполнявшим должность начальника Генерального штаба. Г. А. Ефремову запомнились его точные, глубокие оценки ракетной техники. К сожалению, 19 октября 1964 года Герой Советского Союза начальник Генерального штаба Маршал Советского Союза С. С. Бирюзов погиб в авиационной катастрофе вблизи Белграда. Йосип Броз Тито присвоил Бирюзову (участвовавшему в освобождении Югославии, а потом там погибшему) звание Народного героя Югославии посмертно.

Маршала Р. Я. Малиновского, занимавшего пост министра обороны в 1957–1967 годах, Герберт Александрович несколько раз видел и слышал на различных совещаниях и собраниях, куда брал его В. Н. Челомей. Лично с ним самим ему общаться не довелось, но запомнился маршал своей резолюцией, наложенной им на письмо главкома ВМФ, в то время адмирала флота С. Г. Горшкова. Об этом говорилось в главе «Крылатые ракеты».

Надо ли говорить, какой резонанс вызвала эта резолюция и на флоте, и в министерстве, и в ОКБ-52. В то же время и С. Г. Горшков, и В. Н. Челомей, и министр С. А. Афанасьев поддерживали создание новых противокорабельных ракет, но финансирование направления на несколько лет было прекращено. Руководству ОКБ-52 — ЦКБМ пришлось приложить немало сил, чтобы при отсутствии финансирования сохранить это направление на должном уровне.

С маршалом К. С. Москаленко — неоднозначной фигурой на советском военном Олимпе, недолго командовавшим РВСН сразу после их образования, Г. А. Ефремов почти не общался, зато знал, что с ним был хорошо знаком и даже дружен В. Н. Челомей, и позднее один из родственников Москаленко, вероятно племянник, был принят на работу в ЦКБМ.

С Маршалом Советского Союза Н. И. Крыловым, возглавившим РВСН после смерти С. С. Бирюзова, ему довелось общаться не много, как мало с ним общался и В. Н. Челомей, но запомнилась дружба маршала с конструктором, бывшим фронтовиком С. М. Маркманом из Филей. Когда они встречались, то начинали с удовольствием тесно общаться. Однажды, при демонстрации сборки модернизированной УР-100, в жаркую погоду, когда Крылов даже был вынужден снять свой мундир с маршальской звездой и двумя Золотыми Звёздами, он в шутку предложил Маркману поменять свой мундир на его лёгкое «дачное» облачение.

Самые тёплые отношения и предельное взаимопонимание сложились и у В. Н. Челомея, и у Г. А. Ефремова с главным маршалом артиллерии, командовавшим РВСН после Н. И. Крылова — с 1972 по 1985 год, — В. Ф. Толубко. Его отличали широкая образованность, аналитический склад ума, быстрота мышления, глубокое и всестороннее знание проблем, имевшихся в РВСН.

В свои последние годы В. Ф. Толубко внимательно следил за испытаниями ракеты «Метеорит» и высказывал аргументированное мнение о необходимости иметь эту систему, под названием «Метеорит-Н», в составе войск РВСН.

«Миролюбивая» политика Горбачёва поставила крест и на планах Толубко, и на судьбе самой выдающейся системы крылатых ракет «Метеорит».

Много пришлось общаться Г. А. Ефремову с Маршалом Советского Союза А. А. Гречко (1903–1976), занимавшим пост министра обороны в 1967–1976 годах. Гречко связывали старые дружеские отношения с Брежневым, самые тёплые отношения были у него и с Челомеем. Чувствовалось, что решительный, строгий и даже жёсткий Гречко испытывал по отношению к конструктору восхищение и даже преклонение.

По достоинству оценив идеи, воплощённые в стратегической и противокорабельной крылатых ракетах, Андрей Антонович к любым предложениям В. Н. Челомея относился с безусловной поддержкой и оказывал ему всяческое содействие.

Однажды, уже после того как А. А. Гречко стал министром обороны, на территорию ЦКБМ в Реутово приехал автобус, полный генералов. Рядом с ним двигались несколько «волг» и «чаек» с генерал-полковниками и маршалами. Так, заранее договорившись с Челомеем, Гречко решил познакомить командование Вооружённых сил с последними достижениями в области ракетостроения.

Всемерная поддержка А. А. Гречко, его замов и помощников В. Н. Челомея, конечно, стоила очень многого.

Самые тёплые отношения и у В. Н. Челомея, и у большинства его замов, в том числе и у Г. А. Ефремова складывались с первым заместителем главкома РВСН генерал-полковником М. Г. Григорьевым. Это был очень толковый, хорошо знающий ракетно-космическую тематику генерал, но прежде всего он оставался военным человеком, командиром, командующим, глубоко вникавшим в решение различных военно-технических вопросов.

Ещё до войны М. Г. Григорьев окончил Артиллерийскую академию имени Ф. Э. Дзержинского. В декабре 1941 года старший лейтенант М. Г. Григорьев был назначен на должность начальника штаба 1 — го дивизиона 5-го артиллерийского гаубичного полка.

В годы Великой Отечественной войны он командовал гаубичной батареей, миномётным дивизионом, 10-й и 7-й гвардейскими миномётными бригадами. Был дважды контужен и один раз тяжело ранен. Награждён тремя боевыми орденами. Закончил войну в звании подполковника.

После войны был отозван в Москву на должность старшего научного сотрудника штаба артиллерии Вооружённых сил СССР. В 1954–1956 годах учился в Военной академии Генерального штаба. Затем был заместителем начальника Ростовского высшего артиллерийского инженерного училища, с 1957 года — начальником строительства объекта «Ангара» — первого в СССР войскового ракетного соединения, вооружённого межконтинентальными баллистическими ракетами Р-7 и Р-7А (с января 1963 года — Научно-исследовательский испытательный полигон ракетного и космического вооружения МО СССР в Плесецке).

Весьма характерный эпизод приведён в книге Г. А. Сухины «Григорьев. Повесть о ракетчике». На одном из правительственных совещаний 1959 года С. П. Королёв резко критиковал тогда ещё полковника Григорьева, ответственного за строительство «боевых стартовых позиций межконтинентальных баллистических ракет Р-7», за распыление средств: Григорьев «строит жильё для офицеров, что проектом не предусмотрено». Григорьев возражал: «Люди живут здесь на пороге, на пределе возможного и заслуживают того, чтобы жить хотя бы в мало-мальски человеческих условиях. Пока я, полковник Григорьев, здесь — жильё будет строиться!» Королёва поддержал Д. Ф. Устинов: «Ну, полковников у нас в армии хоть пруд пруди». После совещания к Григорьеву подошёл заместитель министра обороны А. А. Гречко: «Ты не переживай, Михаил Григорьевич. Лично я всегда поддержу тебя, потому что вижу, как нелегко даётся эта стройка. А на слова Устинова вообще не обращай внимания. Полковников у нас действительно немерено… Григорьевых мало».

С 1962 года М. Г. Григорьев — первый заместитель командующего, а с 1966-го — командующий Винницкой ракетной армией, в 1968–1981 годах — первый заместитель главкома РВСН. Как старший офицер М. Г. Григорьев рос вместе с создававшейся в стране ракетной техникой, самоучкой осваивал её буквально «с колёс», под руководством таких её корифеев, как С. П. Королёв и В. П. Глушко, В. Н. Челомей и М. К. Янгель, М. И. Неделин, Н. И. Крылов и В. Ф. Толубко. В 1972–1976 годах он был председателем Государственной комиссии по ракетно-космическому комплексу «Алмаз».

При нём были приняты на вооружение большинство ракетных комплексов, некоторые из которых до сих пор состоят на вооружении.

— С М. Г. Григорьевым у нас сложились тесные, даже дружеские отношения, — вспоминает Г. А. Ефремов. — Запомнилось совместное пребывание с ним в Евпатории, в Центре управления полётами, в 1974 году, когда к «Алмазу» летали и П. Р. Попович с Ю. П. Артюхиным. Он тогда поручил мне работу со СМИ, когда приходилось общаться с большой группой набивавшихся в друзья хитрых досужих журналистов и умудриться не сказать им ничего лишнего. Это была очень непростая работа.

В декабре 1972 года М. Г. Григорьев был назначен председателем Государственной комиссии по ракетно-космическому комплексу «Алмаз». В середине 1970-х годов ОПС «Алмаз» была установлена как демонстрационная в одном из цехов НПО машиностроения, где находится и сейчас. Первоначально для желающих посетить станцию имелся в наличии только переходной люк, как для космонавтов. Далеко не все желающие могли проникнуть через него на станцию. Только позднее была дана команда и в борту станции появилась дверь, существенно упростившая её посещение. Но Михаил Григорьевич оказался в числе тех, кому успешно удалось посетить станцию и через люк. При этом, однако, произошёл инцидент, когда в момент перехода с лестницы на борт станции вдруг раздался звон, и, не веря своим глазам, некоторые увидели лежащее на полу… человеческое ухо. Первым нашёлся Михаил Григорьевич:

— Это мне на войне осколок начисто срезал ухо. Пришлось из дюраля сделать себе муляж. Им теперь и обхожусь, никто и не знает об этом.

Помнит Герберт Александрович и доверительные, можно сказать, дружеские отношения Владимира Николаевича Челомея с генералом армии, Героем Социалистического Труда Александром Николаевичем Комаровским — заместителем министра обороны СССР по строительству и расквартированию войск. Не раз доводилось разговаривать с ним и Г. А. Ефремову.

Ещё больше пришлось ему общаться с пришедшим ему на смену генерал-полковником-инженером, а в конце жизни маршалом инженерных войск А. В. Геловани, руководившим строительством шахт для ракет. Это были исключительно интеллигентные, высоко одарённые, прекрасно образованные, отлично знавшие свою область работы (и не только), творчески горевшие люди. К сожалению, оба они рано ушли из жизни: Комаровскому было 67 лет, а Геловани не исполнилось и 63-х.

«Как же можно забыть таких людей, — говорит Г. А. Ефремов, — если с нами тесно работали сразу четырнадцать подчинённых им воинских частей!»

Неоднократно приходилось общаться Герберту Александровичу и с единственным маршалом современной России, министром обороны России Игорем Дмитриевичем Сергеевым. С юности И. Д. Сергеев проходил службу в РВСН. В сентябре 1985 года был назначен первым заместителем начальника Главного штаба РВСН, с марта 1989 по август 1992 года — заместителем главнокомандующего РВСН по боевой подготовке — начальником боевой подготовки и членом Военного совета РВСН, а 26 августа 1992 года был назначен главнокомандующим ракетными войсками стратегического назначения. На должности ГК РВСН, в непростых новых условиях, пытался совершенствовать боевую и оперативную подготовку войск, обеспечивать высокую боевую готовность и качественное техническое оснащение. Участвуя в создании, испытании и внедрении в войска новых систем ракетного оружия, внёс значительный вклад в процесс подготовки боевых расчётов подвижных ракетных комплексов «Тополь». В должности главнокомандующего РВСН оставался до мая 1997 года.

22 мая 1997 года в связи с отставкой генерала армии И. Н. Родионова был назначен исполняющим обязанности министра обороны РФ; через несколько часов — министром обороны РФ. С 6 июня 1997 года — член Совета обороны РФ, а с 5 июля — постоянный член Совета безопасности РФ. С августа 1997 года — представитель президента РФ в Федеральном собрании РФ при рассмотрении вопроса о ратификации Международной конвенции о разработке, хранении и уничтожении химического оружия. 21 ноября 1997 года И. Д. Сергееву было присвоено звание маршала Российской Федерации.

С И. Д. Сергеевым Г. А. Ефремову не раз доводилось встречаться, порой спорить, хотя по главным вопросам их точки зрения совпадали.

Ещё в начале 1990-х годов И. Д. Сергеев попал под влияние заместителя генерального конструктора, впоследствии генерального конструктора МИТ Ю. С. Соломонова, сумевшего внушить ему мысль, что в новых экономических условиях сумеют «выжить» только твёрдотопливные ракеты. С тех пор И. Д. Сергеев оставался горячим приверженцем этой идеи.

«Некоторое напряжение в наших отношения наступило лишь однажды: когда от И. Д. Сергеева потребовалось согласование проекта совместного предприятия с индийцами, — вспоминает Герберт Александрович. — Он, недавно назначенный министром обороны, решительно воспротивился нашему военно-техническому сотрудничеству, заявив: да вы что, это же наши главные разработчики баллистических ракет, какие иностранцы! Хорошо, что поддержал Я. М. Уринсон, бывший тогда заместителем председателя правительства Российской Федерации, отложивший решение вопроса до следующего заседания. Нам пришлось вступать в контакт с его (Сергеева) замами, прежде всего с генерал-полковником В. А. Никитиным, разъяснять нашу позицию и наши цели, встречать на своей фирме, всё детально показывать, ездить к нему и после короткой личной беседы в правительственном лимузине с красным фонарём его согласие и подпись, разрешавшие самостоятельность работ в области военно-технического сотрудничества, были получены».

Много встреч было у Герберта Александровича с генералом армии, главнокомандующим Южным стратегическим направлением (1984–1985) и РВСН, заместителем министра обороны СССР (1985–1991) Ю. П. Максимовым.

Юрий Павлович участвовал в сражениях Великой Отечественной войны с 1943 года, был трижды ранен, награждён тремя боевыми орденами. В 1965 году окончил ВАГШ с золотой медалью, командовал дивизией и армиями, неоднократно направлялся в загранкомандировки (Йемен, Алжир, Афганистан). В 1982 году за бои в Афганистане был удостоен звания Героя Советского Союза.

После Афганистана был назначен главнокомандующим войсками Южного стратегического направления. С 10 июля 1985 года — главнокомандующим РВСН — заместителем министра обороны СССР. Один из немногих военачальников, оставшихся в занимаемой должности после августовских событий 1991 года. С 12 ноября 1991 года по 20 марта 1992 года — главнокомандующий Стратегическими силами сдерживания СССР, а с 20 марта по 9 октября 1992 года — командующий Стратегическими силами Объединённых вооружённых сил СНГ. С октября 1992 года — в распоряжении министра обороны Российской Федерации. С марта 1993 года Ю. П. Максимов в отставке.

В 1970-е годы немало довелось работать Ефремову с генерал-полковником, начальником Главного управления космических средств (ГУКОС) РВСН (1970–1979), одним из основателей ракетно-космических войск, А. Г. Карасём.

Андрей Григорьевич окончил Одесское артиллерийское училище, прошёл всю войну: начал войну лейтенантом, окончил — подполковником, командиром 40-го гвардейского миномётного полка, был награждён шестью боевыми орденами.

Окончив Военную академию имени Ф. Э. Дзержинского, служил на ракетном полигоне Капустин Яр, затем с 1956 года — начальником штаба на Байконуре.

В 1959 году был назначен начальником Центра по управлению работой и эксплуатацией измерительных средств космических объектов — с 1962 года Центр командно-измерительного комплекса (КИК). Инициатор создания автоматизированной системы управления КИКа. Благодаря его усилиям был создан сначала космический филиал НИИ-4, а затем на его базе — ЦНИИ космических сил. В 1965–1970 годах — начальник Центрального управления космических средств (ЦУКОС) РВСН. С 1970 года до последних дней жизни — первый начальник созданного на его базе ГУКОС РВСН. Внёс большой вклад в организацию военных космических сил РВСН СССР, в формирование частей космического назначения, в разработку и реализацию перспективных планов создания космического вооружения.

С генералом А. Г. Карасём Г. А. Ефремов не раз встречался при обсуждении деталей проектирования системы глобальной морской космической разведки и целеуказания (МКРЦ), систем УС-А и УС-П, системы противоспутниковой обороны ИС, системы раннего предупреждения о ракетном нападении (СПРН). Большинство встреч были плодотворны и привели к созданию названных систем и принятию их в эксплуатацию.

Нельзя не вспомнить генерал-полковника, а в 1992–1996 годах командующего Военно-космическими силами РФ, а когда-то начальника космодрома Плесецк Владимира Леонтьевича Иванова. В 1989–1992 годах он был начальником Управления космических средств Министерства обороны СССР.

Достаточно частые встречи с этим генералом были фактически платой за несогласованность работы с заказчиком. Ведь заказчиками многих космических разведывательных аппаратов были разведчики, которые появляться на переговорах не спешили. Их просьбы перекладывались на специалистов Генерального штаба, а те считали, что лучше, если их просьбы и требования озвучит сам командующий Военно-космическими силами.

Особые отношения сложились у специалистов ЦКБМ — НПО машиностроения с большинством адмиралов и офицеров, входивших в руководство флота. Ведь именно адмирал С. Г. Горшков, найдя в середине 1950-х годов В. Н. Челомея и министра П. В. Дементьева, предложил им работу по созданию и стратегических, и противокорабельных крылатых ракет. С. Г. Горшков был человеком внимательным, требовательным и строгим, но с ним никогда не возникало противоречий. Удивительно, но В. Н. Челомей и С. Г. Горшков были почти ровесниками в своей организационной деятельности: ОКБ-52 было образовано осенью 1955 года, а в январе 1956 года С. Г. Горшков был назначен главнокомандующим ВМФ — заместителем министра обороны СССР. Пробыв в этой должности до 9 декабря 1985 года (В. Н. Челомей умер 8 декабря 1984 года), когда Горшков был переведён в Группу генеральных инспекторов Министерства обороны СССР, он стал создателем океанского флота, подводных сил, проведения дальних боевых походов. Почти за 30 лет командования С. Г. Горшкова ВМФ СССР полностью преобразился и стал мощным океанским флотом. При нём флот стал атомным, носителем мощнейшего боевого оружия. Главным создателем этого оружия был В. Н. Челомей. Недаром Сергей Георгиевич называл Владимира Николаевича создателем нашего национального оружия — противокорабельных крылатых ракет ВМФ. При этом Сергей Георгиевич никогда не просил для флота сверхсредств: при нём так и не было построено ни одного настоящего сверхдорогого авианосца, хотя пять тяжёлых авианесущих крейсеров и было построено в 1970-е — начале 1980-х годов, причём один из них носил имя «Адмирал Горшков».

Герберт Александрович вспоминал, что дважды Герой Советского Союза С. Г. Горшков удивил всех тем, что, несмотря на уговоры своих ближайших адмиралов, отказался от престижнейшей Ленинской премии за ракетный комплекс «Гранит», созданный и принятый на вооружение при его участии. Ленинскую премию он вскоре, в апреле 1985 года, получил за создание «Океанского атласа мира». Большая организационная, да и техническая роль С. Г. Горшкова в создании названного атласа, впрочем, как и в принятии на вооружение ракетного комплекса «Гранит», была несомненной.

Под стать С. Г. Горшкову был и плотно, и согласованно работавший в связке с ним адмирал-инженер, позднее адмирал П. Г. Котов, потомок русских корабелов, — заместитель главнокомандующего ВМФ СССР по кораблестроению и вооружению, начальник кораблестроения и вооружения ВМФ СССР, при котором советские корабли стали океанскими, ядерными, получившими новые ракетные виды вооружений. Павел Григорьевич Котов запомнился как очень сдержанный, грамотный человек с широчайшим кругозором, наделённый чувством тонкого юмора.

Ему на смену в 1986 году пришёл Ф. И. Новосёлов, в новых политических условиях выдержавший колоссальную нагрузку как начальник кораблестроения и вооружения ВМФ СССР в его последние годы. Фёдор Иванович курировал строительство тяжелого атомного ракетного крейсера «Пётр Великий», при его участии осуществлялся ввод в эксплуатацию тяжёлого авианесущего крейсера «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов».

Ещё одним ярким и достойным человеком в советских ВМФ был контр-адмирал-инженер Константин Константинович Франтц (1921–1981), служивший в должности начальника 3-го управления, а с марта 1966 года — заместителем начальника НИИ-28 ВМФ по ракетному вооружению. К. К. Франтц был одним из крупнейших специалистов в области разработки и боевого применения ракетного оружия ВМФ. Являлся активным участником и руководителем создания противокорабельных ракетных комплексов П-6, «Базальт», «Вулкан», «Аметист», «Малахит», «Гранит» (возглавлял государственную комиссию по испытаниям этого комплекса), зенитного управляемого оружия и системы морской космической разведки и целеуказания «Легенда». Непосредственно участвовал в обосновании способов применения этих комплексов и систем и их внедрения на флотах.

Но и в ВМФ находились адмиралы, противостоявшие B. Н. Челомею. Среди них был адмирал Н. Н. Амелько — заместитель начальника Генерального штаба по ВМФ, старательно поддерживавший Д. Ф. Устинова и других во всех начинаниях против В. Н. Челомея.

Г. А. Ефремову довелось встречаться и беседовать со многими конструкторами подводных лодок: П. П. Пустынцевым, C. Н. Ковалёвым, В. А. Здорновым, Ю. Н. Кормилицыным, Я. Е. Евграфовым, Н. Н. Исаниным, И. Д. Спасским.

С Игорем Дмитриевичем Спасским (возможно, ввиду его возраста — в 2022 году ему исполнилось 96 лет) у Г. А. Ефремова сложились самые тёплые отношения.

«К нам он приезжал нечасто, — вспоминал Герберт Александрович, — чаще мы бывали у него как у разработчика. В шутку завидовали ему — какой роскошный дворец, а это был гостинично-выставочный комплекс, он построил его рядом со своим предприятием, на берегу Обводного канала, на улице Марата. Комплекс строили приглашённые финны, что позволило Игорю Дмитриевичу избежать многочисленных наездов различной бандитствующей публики. К гостинично-выставочному примыкал и меньший физкультурно-оздоровительный комплекс, несколько небольших залов которого повторяли соответствующие сооружения на новейших подводных лодках. Частым гостем в тренировочных залах бывал сам Игорь Дмитриевич — поддерживал форму».

При испытаниях новой техники не раз доводилось Ефремову общаться с Леонидом Даниловичем Кучмой, который с 1982 года был первым заместителем генерального конструктора, в 1986–1992 годах — генеральным директором производственного объединения «Южный машиностроительный завод», с 1994 по 2005 год — вторым президентом Украины.

Герберту Александровичу запомнились его точные оценки взлетавших ракет, что было следствием высокой инженерной подготовки. Но запомнилось и то, что после 100–150 граммов спирта, поднятых за грядущие старты и за исполнителей стартов уже совершённых, он впадал в безудержное восхваление Украины и всего украинского. Чаще это было терпимо и вызывало лишь снисходительную улыбку, но порой становилось назойливым, а иногда даже агрессивным.

— У меня к Кучме было доброе отношение. Я всегда помнил, что его супруга, уроженка города Воткинска Людмила Николаевна Кучма, была выпускницей Ленинградского Военмеха, — вспоминает Г. А. Ефремов.

Отношение Д. Ф. Устинова к В. Н. Челомею и его фирме было весьма и весьма недоброжелательным. Г. А. Ефремов связывает это с предвзятым отношением маршала ко всему, что было связано с авиацией.

Это проявлялось и в его напряжённых отношениях с выдающимся министром авиационной промышленности П. В. Дементьевым, и с авиаконструкторами В. М. Мясищевым, П. О. Сухим, О. К. Антоновым, Г. В. Новожиловым и со многими другими крупными авиационными специалистами…

Для Д. Ф. Устинова, как и для многих высоких чиновников, подхалимство значило многое. Это не было, конечно, элементарное заискивание и подобострастное поддакивание: вошедшие в его доверие умные и неординарные люди вели себя гораздо более тонко, но В. Н. Челомей принципиально держался независимо.

Герберт Александрович считает, что «любимчиками» Д. Ф. Устинова были конструкторы В. П. Макеев и С. П. Непобедимый. В. П. Макеев, ставленник С. П. Королёва, всемерно поддержанный Д. Ф. Устиновым, стал главным конструктором одного из королёвских ОКБ, развёрнутого в Миассе, ныне широко известного благодаря созданию нескольких типов морских стратегических ракет, размещаемых на подводных лодках.

С. П. Непобедимый известен как создатель новых типов ракетных комплексов, в том числе тактических, противотанковых и зенитно-ракетных комплексов «Точка», «Штурм», ПЗРК «Стрела». Созданный под руководством С. П. Непобедимого тактический ракетный комплекс «Ока», формально не подпадавший под действие договора о сокращении ракет средней и меньшей дальности, был пожертвован М. С. Горбачёвым в пользу создаваемого им собственного миролюбивого образа. Возмущённый этим решением, С. П. Непобедимый пытался бороться, но в конце концов подал в отставку с поста генерального конструктора КБМ и перешёл на работу в ЦНИИ автоматики и гидравлики в Москве.

Предвзятое отношение Д. Ф Устинова к В. Н. Челомею, выражавшееся в беспрестанных нападках на его проекты в области крылатых и баллистических ракет, опосредованной, а порой и прямой поддержке В. Н. Бугайского, недопущении системы УР-700 — ЛК-700 к лунной программе, требовании разработать морской старт для ракет «Гранит», передаче уже сделанных в металле корпусов «Алмазов» в ОКБ С. П. Королёва, в выговорах и других несправедливых решениях, дорого стоили конструктору.

Нельзя не упомянуть достаточно частого общения B. Н. Челомея и Г. А. Ефремова с различными министрами: авиационной промышленности П. В. Дементьевым и со сменившим его В. А. Казаковым, общего машиностроения C. А. Афанасьевым и пришедшим ему на смену О. Д. Баклановым, министрами судостроительной промышленности Б. Е. Бутомой, М. В. Егоровым, И. С. Белоусовым, с министрами радиопромышленности СССР В. Д. Калмыковым и П. С. Плешаковым; с министром среднего машиностроения СССР, трижды Героем Социалистического Труда, кавалером десяти орденов Ленина, легендарным атомщиком Е. П. Славским, к которому они оба несколько раз ездили по вопросам размещения в боеголовках ядерных зарядов.

Вспоминая министров, Г. А. Ефремов самые добрые слова говорит о Сергее Александровиче Афанасьеве, с которым ему приходилось общаться больше, чем с другими, подчёркивая, что это был величайший министр, с честью сумевший решить порученное ему труднейшее дело — создание ракетно-ядерного щита Родины. Он сумел тщательно собрать и в чём-то даже объединить ракетчиков страны. Никто из них не остался без дела и сумел внести свой уникальный вклад в повышение обороноспособности своей страны.

Свою «империю» он сумел построить основательно и ровно, найдя себе и хороших заместителей, и завязав необходимые, в целом положительные отношения со многими и многими самыми разными заказчиками.

Это был предельно честный, не продажный человек, уклонявшийся от участия в различных группировках, пытавшихся любой ценой решить свои задачи, не участвовавший в сомнительных кампаниях и интригах.

Исключительное впечатление осталось также от министра авиационной промышленности Петра Васильевича Дементьева, хотя с ним, из-за большой разницы в возрасте, общаться пришлось гораздо меньше. Это был исключительно высокообразованный (благодаря самому себе), очень толковый, одарённый от природы инженер и производственник, прошедший все практические стадии создания самолётов нескольких поколений.

Ещё до войны он стал директором авиационного завода, позднее некоторое время даже был заместителем наркома вооружений Д. Ф. Устинова, но в его окружение так и не вошёл. Роль П. В. Дементьева в развитии советской авиации, в создании несравненных образцов авиационной техники исключительно высока.

Как отмечает Герберт Александрович, П. В. Дементьев был тонким психологом. Чего стоит только его «обучение» В. Н. Челомея после воссоздания конструкторской группы последнего под наименованием СКГ в 1954 году.

П. В. Дементьева в должности министра авиационной промышленности сменил В. А. Казаков, ранее знакомый многим сотрудникам ОКБ-52 и, естественно, Г. А. Ефремову по напряжённой совместной работе над созданием систем управления — автопилотов для ряда крылатых ракет: П-5, П-6, П-35, П-7, П-500. В. А. Казаков недолго был министром — с 1977 по начало 1981 года ЦКБМ уже не входило в состав МАП и отношения с министерством в значительной степени дистанцировались.

На смену В. А. Казакову в феврале 1981 года пришёл И. С. Силаев.

— Когда мы лично где-то общались, наши отношения казались окружающим очень хорошими, но руководимое им министерство, которому было поручено создание двигателя для новой ракеты «Метеорит», не спешило реализовать разработку, — вспоминал Г. А. Ефремов. — В конце концов они запросили требуемые характеристики двигателя, согласованные на высшем официальном уровне. И техническое задание на двигатель, с перечислением его характеристик на целую страницу, было нами написано, а впоследствии утверждено постановлением ЦК КПСС от 9 декабря 1976 года. Это был беспрецедентный случай.

Наконец двигатель был создан и испытан, но ракета никак не хотела преодолевать скорость звука — не хватало буквально 200 килограмм тяги. Выручили ребята с Уфимского НПП «Мотор» (главный конструктор С. А. Гаврилов, затем А. А. Рыжов), самостоятельно добавившие двигателю оборотов, а с ними и тяги.

Как всегда, при работе конкурирующих в чём-то фирм возникали шутки, не всегда добрые, подначки. Помнится, В. Н. Челомей, отвечая на критику в адрес «Метеорита», посмеивался над авиаторами: «Ни одна из ваших авиационных ракет (имелась ввиду Х-55 и её модификации, создаваемые в МАП) и до Америки-то не долетит».

Впоследствии судьба свела Герберта Александровича с Олегом Дмитриевичем Баклановым, назначенным министром общего машиностроения в 1983 году. Несмотря на то что Бакланов был министром в очень непростое горбачёвское время, Ефремов называет отношения с ним отличными. Особенно тёплыми их отношения стали, когда оба уже отошли от дел.

— Как-то Олег Дмитриевич призывал меня: Герберт, давай перейдём на «ты», мы же люди, в полном смысле этого слова, одного круга, — рассказывал Герберт Александрович. — Да я не против, не то возражал, не то соглашался я, но в то же время мне сложно: вы же, Олег Дмитриевич, навсегда остаётесь для меня моим министром.

25 декабря 1983 года Г. А. Ефремова вызвал к себе на Старую площадь член Политбюро, секретарь ЦК КПСС, ведавший вопросами обороны, ранее первый секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Васильевич Романов. Между ними состоялась ёмкая по сути, но недолгая по продолжительности, двадцатиминутная беседа.

Конечно, Г. А. Ефремов немало слышал о Г. В. Романове как о секретаре ЦК, курирующем оборонные вопросы, и раньше. В большинстве своём это были прекрасные отзывы знакомых ему оборонщиков и производственников. Знали они и то, что секретарь ЦК КПСС, член Политбюро Г. В. Романов был первым претендентом на роль лидера страны после смерти Л. И. Брежнева.

В Ленинграде Романова называли «хозяин». Потому что те 13 лет (1970–1983), что он руководил областью и городом, были признаны самыми успешными в жизни региона за всё XX столетие. При Романове было развёрнуто широчайшее жилищное строительство: за пятилетку жильё получили более миллиона ленинградцев, возведено большое количество профтехучилищ, обеспечивавших Питер квалифицированными рабочими, появилось более пятидесяти научно-производственных объединений, было открыто 19 — рекордное количество! — станций метрополитена, спроектированы и построены десятки типов современнейших и несколько уникальных морских судов (Г. В. Романов-судостроитель по образованию), была запущена Ленинградская атомная станция, введены в строй сотни других народнохозяйственных объектов.

— При встрече Г. В. Романов мягко попенял мне (как позднее он заметил и Г. В. Новожилову) на то, что, заняв столь высокий пост, я так и не удосужился получить учёную степень.

— Ведь вы не первый такой, — заметил Романов, — днями был Новожилов, авиаконструктор, — тоже генеральный и даже не кандидат. Вы хоть бы сами себя уважали.

В качестве партийного задания он поручил мне максимально быстро, не более чем за год, защитить кандидатскую диссертацию. Партийное задание — дело серьёзное, надо было его выполнять, — вспоминал Г. А. Ефремов.

Разговор с Г. В. Романовым произвёл на него самое приятное впечатление. Было очевидно, что беседу ведёт человек чрезвычайно много и глубоко знающий, часто общающийся с самыми разными людьми, никак не пытающийся подчеркнуть свою важность и значимость, уравновешенный и доброжелательный.

Нельзя не вспомнить многочисленных, чаще непростых, встреч Г. А. Ефремова с советским деятелем оборонно-промышленного комплекса, в течение долгих лет заместителем председателя Совета министров СССР по оборонным отраслям промышленности, председателем комиссии Президиума Совета министров СССР по военно-промышленным вопросам, дважды Героем Социалистического Труда Леонидом Васильевичем Смирновым. Конечно, он был ставленником Д. Ф. Устинова, но принятые решения ЦК КПСС старался исполнять честно.

Много довелось общаться с Андреем Афанасьевичем Кокошиным — в 1992–1997 годах — первым заместителем министра обороны Российской Федерации, секретарём Совета обороны и Совета безопасности РФ, академиком РАН.

В 1969 году он окончил факультет приборостроения МВТУ имени Н. Э. Баумана, но поступил в аспирантуру Института США и Канады. В 1972 году окончил аспирантуру и в 1973 году защитил кандидатскую диссертацию. Долгие годы работал в Соединённых Штатах. Был искренним сторонником договорённостей с США об ограничении вооружений, о развертывании многочисленных совместных работ, в том числе сотрудничества в области оборонного комплекса.

В переломные годы он был одним из разработчиков федеральных законов «Об обороне», «О государственном оборонном заказе» и «О мобилизационной подготовке и мобилизации Российской Федерации». Под его руководством была разработана первая Государственная программа вооружений России. Он курировал создание ракетного комплекса оперативно-тактического назначения «Искандер», бомбардировщика Су-34, боевых вертолётов, ПЛАРБ проекта «Борей», ракетного комплекса «Тополь-М», строительство крейсера «Пётр Великий», многих других оборонных программ.

А. А. Кокошин поддерживал дружеские отношения с Уильямом Перри, министром обороны США. Перри приезжал в НПО машиностроения в 1992 году и тогда откровенно заявил: «…мы в США постоянно уделяли особое внимание работам конструкторского бюро В. Н. Челомея из-за его нестандартных и эффективных решений…»

Во время визита в США делегация, в состав которой входил Г. А. Ефремов, посетила несколько американских оборонных предприятий, побывала на ранчо Уильяма Перри, расположенном южнее Сан-Франциско.

Не раз, хотя и не часто, бывали встречи с И. Д. Сербиным — заведующим отделом оборонной промышленности ЦК КПСС. В мемуарной литературе постсоветского времени о И. Д. Сербине содержится немало домыслов, зачастую недобрых и даже враждебных.

«Ни одного плохого слова для него у меня нет, — констатировал Герберт Александрович. — Бесспорно, это был выдающийся человек, умевший ради решения тяжелейших оборонных вопросов состыковать интересы любых министров и любых ведомств, найти нужных исполнителей. Недаром он был награждён девятью орденами, в том числе пятью орденами Ленина. Чаще он действовал через парторгов ЦК — партийных чиновников, действовавших на любом крупном оборонном предприятии, в том числе и на нашем. Должен заметить, что при всех своих незаурядных организаторских способностях и колоссальных возможностях это был мужик с глубоким пониманием жизни».

Много раз Г. А. Ефремову доводилось общаться с М. В. Келдышем, который был президентом АН СССР с 1961 по 1975 год. Это было как во время его встреч с В. Н. Челомеем в Президиуме АН СССР, так и в ЦКБМ. На встречах Герберт Александрович, как правило, представлял академику проектные материалы по ракетам и по системе орбитальных станций «Алмаз». Он запомнил, что его поражало мгновенное проникновение М. В. Келдыша в самую суть работы, в её особенности и перспективу. Его называют теоретиком космонавтики. Хорошо известны прекрасные отношения Келдыша с С. П. Королёвым, И. В. Курчатовым, В. Н. Челомеем…

Особенно запомнилось Г. А. Ефремову благородное поведение М. В. Келдыша — тогда председателя комиссии по оценке работ по ракете-носителю УР-500. В начале 1965 года, после снятия Н. С. Хрущёва, под надуманным тезисом о «химерах реутовского конструктора, основанных на безграничной поддержке главы СССР», целый ряд специалистов, и в их числе заместитель главного конструктора С. О. Охапкин и представитель ОКБ-586 В. Рудник, яростно старались ошельмовать В. Н. Челомея и уже готовившийся к стадии натурных пусков проект ракеты УР-500. Келдыш невозмутимо и внимательно выслушал как оппонентов проекта, так и специалистов ОКБ-52, после чего было оформлено решение комиссии: «Ракету УР-500 необходимо ускоренно создавать, она крайне необходима стране». Группа разъярённых оппонентов записала в решении комиссии «особое мнение». А уже через полгода тяжёлая ракета-носитель УР-500 успешно вывела на орбиту научную лабораторию «Протон», также созданную в ОКБ-52.

Г. А. Ефремов так вспоминал о Мстиславе Всеволодовиче:

«В нашей памяти М. В. Келдыш живёт как уникальная и выдающаяся личность, как человек, в котором не отделить учёного от инженера и инженера от учёного.

Его жизнь — пример служения Родине, обеспечения её лидирующего положения в мировой науке и технике. Недаром М. В. Келдыш был признан при столь разных руководителях СССР — и при Сталине, и при Хрущёве.

Как образец выдающегося учёного, инженера и организатора он в высшей степени современен и сегодня!

Будь моя воля, при выборе человека — символа науки и высоких технологий Отечества в XX веке — я бы назвал имя Мстислава Всеволодовича Келдыша. За его патриотизм, профессионализм и беззаветное служение России» [20].

Не раз Г. А. Ефремову приходилось общаться с М. К. Янгелем. Личного общения при этом почти не было, но на заседаниях комиссий Минобщемаша им доводилось встречаться не раз, а порой и противостоять друг другу в непростых, ведущихся во имя обладания заказами спорах.

«В М. К. Янгеле были ощутимы пережитые им неудачи, даже трагедии, связанные с авариями космической техники и гибелью в них людей, — замечал Герберт Александрович. — Крупнейшей трагедией была, конечно, катастрофа 24 октября 1960 года, произошедшая с многочисленными человеческими жертвами, когда за 30 минут до запланированного пуска произошёл несанкционированный запуск двигателя второй ступени ракеты Р-16.

Эта катастрофа была вызвана грубыми нарушениями правил техники безопасности при подготовке к пуску и недопустимым присутствием многочисленных наблюдателей в опасной зоне. Данные о катастрофе были строго засекречены, хотя и просочились в западные газеты. Но первые упоминания о ней в советских средствах массовой информации появились только в 1989 году.

Тяжёлые катастрофы при первых пусках Р-36 случились и в 1963 и в 1965 годах. Так, 14 января 1965 года при первом пуске Р-36 из групповой шахты с помощью порохового аккумулятора давления (так называемый миномётный старт) 216-тонная ракета поднялась на 30–40 метров и рухнула обратно в шахту. Рассказывали, что образовавшаяся воронка достигала 120–150 метров в диаметре. В катастрофе погибло несколько человек личного состава. Когда стали разбираться в причинах катастрофы, то оказалось, что одна из девчонок-программисток при составлении программы ввела ноль вместо единицы. Контроль за программистами усилили, а провинившуюся девчонку даже не уволили.

Надо заметить, что инициатором и промотором миномётного старта был М. К. Янгель. Сильный авиационный инженер, он утвердился в возможностях миномётного старта и настаивал на его применении при старте тяжёлых ракет. Главное, что при миномётном старте экономится запас топлива на борту и тем самым улучшаются энергетические показатели ракеты, при этом газовая струя двигателя меньше воздействует на ракету и на пусковую установку. Известно, что М. К. Янгель уволил своего первого зама, Героя Социалистического Труда В. С. Будника, который противился созданию миномётного старта. Заместителем главного конструктора КБ «Южное» стал военмеховец Д. Ф. Уткин».

М. К. Янгель умер от пятого инфаркта 25 октября 1971 года, в день своего шестидесятилетия — столь тяжела была ноша главного конструктора ракетной техники, даже дважды Героя и лауреата высших премий страны.

С В. Ф. Уткиным, продолжателем дела М. К. Янгеля, Г. А. Ефремова, несмотря на «малую гражданскую войну» между ними, роднило то, что оба они (с разницей в четыре года) окончили Ленинградский военмех, оба сменили главных конструкторов на их постах: в 1971 году В. Ф. Уткин сменил М. К. Янгеля; в 1984-м — Г. А. Ефремов сменил В. Н. Челомея.

Работа этих двух КБ проходила в жёсткой конкуренции, которую сознательно подогревал министр обороны Д. Ф. Устинов. Однако соревнование двух мощных конструкторских коллективов сослужило хорошую службу и отечественным РВСН, и, соответственно, государству. Здесь можно упомянуть и «миномётный» старт, разработанный в Днепропетровске, и массовую ампулизацию ракет, разработанную и проведённую под руководством В. Н. Челомея (когда «боевая ракета была доведена до состояния ружейного патрона»), и оснащение боевых ракет разделяющимися боеголовками индивидуального наведения.

Г. А. Ефремов вспоминает, что видеться с В. Ф. Уткиным удавалось нечасто, в основном на заседаниях коллегии Минобщемаша или Военно-промышленной комиссии. Но, несмотря на длившуюся десятилетиями конкуренцию, их личные отношения всегда оставались товарищескими. Владимира Фёдоровича всегда отличала высочайшая преданность делу, честность, порядочность и исключительное трудолюбие.

«Беспощадности в нашей борьбе никогда не было», — замечает Герберт Александрович.

С генеральным конструктором и генеральным директором КБ «Южное» имени М. К. Янгеля, Героем Украины, академиком Национальной академии Украины С. Н. Конюховым Г. А. Ефремова связывали самые добрые отношения. Возможно, косвенной причиной взаимной симпатии было то, что оба они были уроженцами Вологодчины. Они не раз тепло беседовали, порой дружески подначивали друг друга по поводу произошедших или кажущихся неудач, новых заказов, даже планировали вместе написать книгу о создании ракетно-ядерного щита страны в условиях здорового и честного, но напряжённого соревнования. Помешала замыслу неожиданная смерть Станислава Николаевича.

С генеральным конструктором ЦСКБ «Прогресс» Дмитрием Ильичом Козловым какое-то время, по словам Герберта Александровича, они выступали как конкуренты. Вернее, конкурировали разрабатывавшиеся военные космические станции «Союз 7К-ВИ» и КС «Алмаз». Военные отдали предпочтение «Алмазу» как станции гораздо более просторной.

— Довелось даже выезжать в Самару, видеть производство «Союзов» своими глазами, — вспоминает Ефремов. — Конкуренция между нами была честной, какой была почти всегда в отношениях создателей ракетной техники. Конечно, бывали и подтасовки, и письма в вышестоящие инстанции, но это случалось редко, буквально с единицами из десятков руководителей ракетно-космической отрасли. В подавляющем большинстве случаев мы оперировали достигнутыми или объективно ожидаемыми характеристиками, ну и конечно — сроками исполнения порученных работ.

Одним из ярчайших сподвижников С. П. Королёва, бесспорно, был Н. А. Пилюгин — руководитель и главный конструктор ракетных систем управления.

«Вспоминая о главном конструкторе ракетных систем управления, мне прежде всего приходит на память, возможно, главная совместная работа двух наших творческих коллективов — стратегический ракетный комплекс УР-100. Именно этот комплекс с жидкостной ракетой, будучи массово развёрнут в 1966–1972 годах (на боевом дежурстве находилось до 1000 ракет), обеспечил паритет по числу и качеству стратегического оружия между СССР и США. Была решена важнейшая государственная задача страны — противопоставить отечественную технику американским МБР «Минитмен», — писал Г. А. Ефремов в книге «Штурманы ракет», посвящённой столетию Н. А. Пилюгина [51].

Именно при создании УР-100 и УР-200 столкнулись взгляды, оценки и подходы к решению задач В. Н. Челомея и Н. А. Пилюгина. Последний считал, что неутасающие колебания ряда важных параметров идут от «трясучей» ракеты (термин Николая Алексеевича), а В. Н. Челомей утверждал, что причина — «в неуравновешенных действиях системы управления в контурах с приводом двигателей». Решением этой задачи занимались специально созданные творческие бригады с обеих сторон. В НИИ-885 и в филиале № 1 ОКБ-52 (Фили) действовало подразделение головного КБ (ОКБ-52) под руководством А. И. Бурганского — заместителя генерального конструктора НПО машиностроения по системам управления.

Академик Николай Алексеевич Пилюгин не раз повторял, что аварийный пуск ракеты даёт в десятки раз больше полезной информации, чем десяток успешных запусков. Эта чёткая инженерная мысль отражает глубину и фундаментальный уровень практического мышления большинства членов королёвского совета главных конструкторов. Академика Н. А. Пилюгина не раз ругали за такую точку зрения.

В целом отношения В. Н. Челомея и Н. А. Пилюгина были непостоянными. В период их дружественных отношений запомнилось посещение группой специалистов ОКБ-52 новых зданий НИИ автоматики в московском районе Зюзино. Это было заново построенное приборное предприятие, в котором, по воспоминаниям С. Н. Хрущёва, пытались реализовать повышение точности стрельбы МБР за счёт «сверхчистых» производств.

В то время предположили, что уменьшение числа пылинок при создании приборов инерциальных систем навигации может решить проблему повышения точности. Об этом академиком В. И. Кузнецовым было доложено в Крыму Н. С. Хрущёву. И скрепя сердце первый секретарь ЦК КПСС был вынужден согласиться на постройку шести «чистых» приборных предприятий. Одним из таких и был НИИ Н. А. Пилюгина.

«Запомнилось, что когда нас впустили, предварительно одев бахилы, белые халаты и шапочки, в помещения НИИ, не имевшие окон, то всех поразила неестественная синева лиц у собравшихся. Оказалось, что это был эффект применённых здесь люминесцентных ламп, — вспоминал Г. А. Ефремов. — Вскоре выяснилось, что устранение пыли не давало искомого результата, а американские специалисты в каждом инерциальном приборе, применяя приёмники GPS, могли учитывать индивидуальные отклонения іироскопов, датчиков и других элементов. Это был пример дорогостоящих групповых ошибок корифеев».

Г. А. Ефремов не раз замечал, что в работах В. Н. Челомея по ракетной технике принимали участие пять из шести членов королёвского Совета главных конструкторов: Н. А. Пилюгин, В. И. Кузнецов, В. П. Глушко, В. П. Бармин, М. С. Рязанский. Ас Сергеем Павловичем Королёвым у Владимира Николаевича Челомея шло соревнование по ракетам-носителям.

Не раз Герберт Александрович Ефремов встречался, разговаривал и дискутировал, порой достаточно жёстко, с Валентином Петровичем Глушко.

— Это был выдающийся двигателист — высокообразованный, широко эрудированный, мгновенно схватывающий самую суть разговора, немногословный, тонкий. Но он кардинально преображался, когда вступал в защиту порученных ему дел или даже просто идей, — вспоминал Г. А. Ефремов, — становился жёстким, непреклонным, даже жестоким. Особого накала наши споры достигали при обсуждении кандидатур кандидатов в космонавты. Он был ярым противником космонавтов от ЦКБМ и особенно активизировался, изменяя своей тонкой эрудированности, после преждевременного возвращения из космоса Б. В. Волынова и В. М. Жолобова, сославшихся на неприятные запахи и головные боли. Тут Глушко был непреклонен и в официальных встречах заявлял: «Станция «Алмаз» сделана с применением токсичных материалов, в ней работать невозможно».

Конечно, надуманная проблема была неприятной и оказывала тяжёлое воздействие на В. Н. Челомея. Напряжение было снято только после возвращения экипажа корабля «Союз-24» (В. В. Горбатко, Ю. Н. Глазков), стыковавшимися со станцией «Салют-5», оценившими её безопасность и успешно выполнившими программу полёта.

В. П. Глушко был замечательным специалистом в области создания ракетных двигателей: он учился в Ленинградском государственном университете, но не окончил его за неимением средств, работал в области ракетного двигателестроения с 1928 года. Первый двигатель ОРМ-1 был создан им в 1931 году. В. П. Глушко отличался исключительной технической компетентностью, широкой эрудицией, высокой принципиальностью, умением быстро выделить среди текущих проблем главную задачу Он не курил, почти не выпивал, не играл в карты, несмотря на общее увлечение преферансом, при любом внутреннем состоянии сохранял невозмутимый вид, был немногословен, выдержан, всегда подтянут и безупречно одет. Руководимый им коллектив редко нарушал сроки работ, его изделия отличала продуманность и надёжность. Он обладал высокой культурой: читал на четырёх иностранных языках, хорошо знал русскую и мировую литературу, отдавая предпочтение научной фантастике (!), был музыкантом, в юности даже занимался в консерватории по классу скрипки, всю жизнь был глубоко увлечён театром…

Небезызвестный конфликт между С. П. Королёвым и В. П. Глушко, приведший к их разрыву в 1959 году, имел давние корни. Оба глубоко одарённые и принципиальные люди, обречённые быть руководителями крупных коллективов, они, как это часто бывает, не терпели возражений в своей области, были амбициозны и порой к иному, отличному мнению шли долгие годы. Трения между ними возникали часто и по самым разным вопросам, но главным стал конфликт во взглядах на топливо для ракетных двигателей: Королев был сторонником кислород-керосиновых двигателей, Глушко — двигателей на долгохранимых компонентах топлива — азотной кислоте и НДМГ. В то же время, будучи назначен директором и генеральным конструктором НПО «Энергия», он в качестве двигателей первой ступени сверхтяжёлой ракеты-носителя «Энергия» для многоразовой транспортной космической системы (МТКС) «Энергия — Буран» предложил кислород-керосиновые двигатели РД-170.

Ну а то, что не совпадали взгляды С. П. Королёва и В. П. Глушко на женщин, носит уже отпечаток анекдотичности.

«Вы ничего не понимаете, — в конце 1940-х годов заявлял Валентин Петрович Сергею Павловичу, который после просмотра трофейных кинофильмов высказался в пользу Лолиты Торрес (аргентинская актриса и певица. — Н. Б.). — Лолита — драная кошка. Вот Вивьен Ли — это женщина!» [14].

Конфликт главных конструкторов отрицательно сказался на советском ракетостроении: здесь и тяжёлые неудачи с пусками гигантской ракеты Н-1, и признание поражения в лунной гонке, и ряд тактических промахов.

Двигатель РД-180, созданный на основе двигателя РД-170, разработанного под руководством В. П. Глушко, остаётся, по мнению многих экспертов, лучшим ракетным двигателем XX века.

Нечасто, но доводилось Герберту Александровичу встречаться с В. П. Барминым — конструктором реактивных пусковых установок, ракетно-космических и боевых стартовых комплексов. Хотя работать пришлось с Н. М. Корнеевым — первым заместителем генерального конструктора. Первая шахта «сотки» была разработана под руководством В. П. Бармина.

С Конструкторским бюро общего машиностроения (КБОМ) — фирмой В. П. Бармина — общение продолжалось до тех пор, пока В. Н. Челомей и В. П. Бармин не поругались. Конфликт произошёл из-за неуступчивости обоих генеральных конструкторов. Как известно, в процессе модернизации «сотка» сильно возросла в весе — вместо 42 тонн в модификации УР-100Н она стала весить более 100 тонн. Злополучный спор случился по поводу диаметра шахты: Бармин настаивал, что для УР-100Н диаметр шахты необходимо увеличить до 4,4 метра, Челомей настаивал, что диаметр можно оставить прежним — 4,2 метра. В итоге пропустили предложение Челомея, а шахту было поручено проектировать В. М. Барышеву, который всячески пытался отказаться, но под влиянием своих молодых замов был вынужден согласиться.

«Челомей оказался прав, прежнего диаметра шахты хватило и для УР-100Н, никакой теплофизической перегрузки шахты не произошло. Но как же рисковал В. Н. Челомей, настаивая на своём решении!» — размышляет Г. А. Ефремов.

В 1964–1965 годах, в процессе работы над УР-200, потребовавшей создания новых радиолокационных станций на рубежах севернее существующих, пришлось тесно работать с разработчиком систем радиосвязи для баллистических ракет, космических кораблей и станций, одним из членов Совета главных конструкторов страны Михаилом Сергеевичем Рязанским. Он оставил о себе память как об исключительно знающем, порядочном человеке.

Виктор Иванович Кузнецов — академик, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, двух Государственных и двух Сталинских премий, под руководством которого были разработаны гироскопические командные приборы систем управления большинства советских баллистических ракет и космических аппаратов, был одним из немногих друзей В. Н. Челомея. При этом Челомей действовал на него как удав. Сам же он был, несмотря на свои высочайшие титулы, награды и предельно секретную работу, самого простецкого обхождения, порой щедро угощал семечками, которых в его гигантских карманах (а у Виктора Ивановича, под стать росту, всё, казалось, было гигантское) всегда было, наверное, не менее двух стаканов.

В. И. Кузнецов делал гироскопические системы для большинства советских ракет, в том числе и челомеевских. В его компании было приятно и отдыхать: Виктор Иванович садился обычно на стол, где ему с его большим ростом было много удобнее, и готов был поддержать разговор на любую тему.

С другим Кузнецовым — Николаем Дмитриевичем, также академиком, дважды Героем Социалистического Труда и лауреатом Ленинской премии, конструктором авиационных и ракетных двигателей, общаться Герберту Александровичу довелось только один раз. В 1964 году В. Н. Челомеем была замыслена сверхтяжёлая ракета УР-700 и под руководством Д. А. Полухина в составе целой группы специалистов ОКБ-52 он посетил Куйбышевский моторный завод, который возглавлял Н. Д. Кузнецов.

Самые добрые впечатления остались у Герберта Александровича от встреч с замечательным советским инженером-двигателистом, создателем многих ракетных двигателей, Героем Социалистического Труда Алексеем Михайловичем Исаевым.

Особенно, конечно, запомнилась встреча с ним в кабинете Челомея в Филях.

«Помню, во время работы одной из проверяющих комиссий в Филях мы, по его просьбе, ездили на «рафике» специальной командой в десять-двенадцать человек для моральной поддержки Владимира Николаевича, — вспоминает Г. А. Ефремов. — Челомей сидел в кабинете мрачнее тучи, взъерошенный, сердитый, но готовый к бою. Вдруг в кабинет к нему стремительно вошёл Алексей Михайлович Исаев, создатель ряда эффективных ЖРД, генеральный директор ОКБ-2 (впоследствии КБХМ), уже Герой Труда, человек очень яркий, интересный, увлечённый, заядлый мотоциклист, тогда назначенный председателем комиссии по «сотке».

— То, что я увидел у тебя такие решения, — это невероятно. Это фантастика! Я обеими руками «за», я голову свою положу, чтобы ты продолжал делать «сотки»! — Алексей Михайлович стал трясти руку Владимиру Николаевичу, и по щеке Челомея, человека вовсе не сентиментального, если мне не показалось, покатилась слеза».

Вот так запомнил ту встречу великих конструкторов Г. А. Ефремов. Во многих книгах их разводят по разные стороны линии фронта «гражданской войны в ракетостроении», представляя чуть ли не врагами.

С заместителем главного конструктора ОКБ-52 В. Н. Бугайским Г. А. Ефремову довелось общаться совсем немного, но довелось. Первоначально, в 1959 году, когда он был назначен заместителем главного конструктора ОКБ-52 и отношения с В. Н. Челомеем ещё не были испорчены, он сидел в трёхэтажном здании, где сегодня находится Музей НПО машиностроения, на втором этаже.

— Несколько раз мне довелось что-то докладывать В. Н. Бугайскому, отвечать на его вопросы. Он произвёл на меня впечатление сильного, опытного и знающего инженера. Еще бы, к тому времени он был известен как зам-главного конструктора по самолёту Ил-2, а затем Ил-10 на заводах, в должности первого заместителя генерального конструктора он руководил постройкой самолётов Ил-12, Ил-14, Ил-18, Ил-28, — вспоминал Герберт Александрович. — Однажды он пригласил меня зайти к нему в кабинет, несколько минут беседовал со мной, а затем подарил цветную глянцевую фотографию интерьера пассажирского самолёта. По тем временам это был предмет роскоши. Как потом выяснилось, это была фотография самолёта Б. Бааде «152» — единственного турбореактивного лайнера ГДР, так и не пошедшего в серию.

Очень хорошие отношения сложились у Г. А. Ефремова с Юрием Анатольевичем Козко — создателем и разработчиком системы наведения по радиолокационным картам местности. Эта система представляла собой новое слово в системах наведения и заключалась в постоянном сопоставлении радиолокационных сигналов с различных направлений. С большим трудом она была воплощена в крылатой ракете «Метеорит» и являлась одним из очевидных козырей этой ракеты.

Это был исключительный инженер — высокоодарённый, предельно работоспособный, целенаправленный. Его редкая одарённость порой играла плохую службу в его общении с начальством. Поэтому служебное положение Ю. А. Козко было незавидным: нередко ему приходилось терпеть несправедливые нападки, бороться с надуманными научно-техническими контраргументами, даже противостоять провокациям.

— Работать с ним было приятно, чувствовалось, что этот человек настроен на решение задачи, на создание полноценной системы наведения, — вспоминает Г. А. Ефремов. — Не раз он приезжал на наше предприятие, приходилось и нам бывать у него. Несколько месяцев нам вместе с ним довелось быть на полигонах.

Коллеги вспоминают, что у Юрия Анатольевича был сильный и чистый голос, и не раз, взяв в руки гитару, он мог удивить окружающих (особенно дам), по-своему прекрасно исполнив какой-нибудь забытый или, напротив, хорошо известный романс.

«Воспоминания о совместной работе с Яковом Ей-новичем Айзенбергом свежи в памяти и сейчас, спустя много лет, — вспоминал Г. А. Ефремов в своей статье, подготовленной к восьмидесятилетию со дня рождения учёного. — Началось наше рабочее общение в 1968–1969 годах, когда организация В. Н. Челомея боролась за создание стратегического ракетного комплекса УР-100Н. Шла подготовка к Совету обороны, намечавшемуся в 1969 году под Ялтой.

Перспектива разработки новейших в то время систем управления с использованием цифровых вычислительных машин на борту и на земле, со сложнейшим программным математическим обеспечением открывала новые возможности в вооружении страны.

В то время и произошло включение в работу Я. Е. Айзенберга, который уже был начальником теоретического отделения в ведущей фирме КБ «Электроприборостроения». Надо сказать, что оказался Яков Ейнович в эти годы в нужном месте и с нужными способностями» [21].

Я. Е. Айзенберг (1934–2004) в 1956 году окончил Харьковский политехнический институт, радиотехнический факультет. С 1956 года работал инженером в специальном конструкторском бюро ОКБ-692 (НПО «Электроприбор»), впоследствии реорганизованное в ОАО «Хартрон». С 1990 года — генеральный конструктор — генеральный директор ОАО «Хартрон». С 1995 года — генеральный директор и генеральный конструктор научно-производственного объединения «Хартрон».

Среди наиболее известных проектов, разработанных под руководством Я. Е. Айзенберга, — создание приборных систем управления для стратегических ракет УР-100Н, УР- 100Н УТТХ, «Метеорит», сверхтяжелой ракеты-носителя «Энергия», создание и запуск функционально-грузового блока «Заря», положивших начало строительству МКС.

На своём трудовом веку Герберту Александровичу довелось встречаться и беседовать со многими глыбами советской оборонки. Среди них были и А. А. Расплетин, и А. Л. Минц, и Е. П. Славский, и В. П. Ефремов, и Б. В. Бункин.

С А. А. Расплетиным они не раз общались в 1963–1966 годах в Москве и на Байконуре. Александр Андреевич оставил о себе впечатление, как о решительном, глубоко знающем радиофизику человеке, с хорошим чувством юмора, но в то же время скромном в общении с людьми.

Александр Андреевич Расплетин известен созданием несравненных советских систем ПВО. Так, в начале 1950-х годов он создал многоцелевую систему обороны Москвы С-25 «Беркут»; в конце 1950-х — передвижной зенитно-ракетный комплекс С-75, прекрасно зарекомендовавший себя в противостоянии с американцами во Вьетнаме; в конце 1950-х — начале 1960-х годов им был создан комплекс ближнего радиуса для борьбы с маловысотными целями С-125; в начале — середине 1960-х — дальний зенитно-ракетный комплекс С-200, где впервые были применены ракета с головкой самонаведения и управление комплекса от цифровой ЭВМ. Этот комплекс остаётся на службе и сегодня. В последние годы своей жизни он работал над созданием комплекса С-300 — первого мобильного многоканального комплекса нового поколения, способного бороться с современными и перспективными целями.

За разработку радиолокационной станции СНАР-1 в 1951 году А. А. Расплетин был удостоен Сталинской премии 2-й степени. За разработку зенитно-ракетной системы С-25 в 1956 году ему было присвоено звание Героя Социалистического Труда. За создание ЗРС С-75 в 1958 году была присуждена Ленинская премия.

В 1960-е годы А. А. Расплетин вёл работы в области системы ПРО ближнего перехвата (С-225 «Азов»), в сотрудничестве с ОКБ-52 участвовал в создании систем космического обнаружения надводных кораблей (система УС) и уничтожения ИСЗ противника над территорией СССР (система ИС).

Помимо участия в разработке множества разнообразных оборонных систем («Гнейс», «РД», «Тон», «Даль», «ПСБН», «СНАР», «Комета», «Омега» и других) он известен как один из основоположников советского и пионеров мирового телевидения. В частности, он был разработчиком телевизионного стандарта в 625 строк, давшего стране первые серийные бытовые телевизионные приёмники.

В 1967 году академик А. А. Расплетин умер, не дожив до 59 лет. Многие его начинания остались неоконченными, но и то, что было выполнено под руководством гениального радиоинженера, — баснословно.

Хорошо был знаком Г. А. Ефремов со своим однофамильцем — Вениамином Павловичем Ефремовым, известным, прежде всего, как конструктор принципиально иной системы ПВО, именуемой С-300В и С-300ВМ. Большинство специалистов считают эти системы более совершенными, чем даже лучшие модификации другого С-300 — С-300ПМУ1 и С-300ПМУ2: они имеют большую дальность поражения, большую скорость противоракеты, большую скорострельность.

Важнейшую научно-производственную школу В. П. Ефремов прошёл, работая под руководством А. А. Расплетина над созданием первой зенитно-ракетной системы С-25 «Беркут» для системы ПВО Москвы. Впоследствии, уже под руководством В. П. Ефремова, ставшего генеральным директором и главным конструктором НИЭМИ, было создано несколько эффективных зенитно-ракетных систем: мобильные ЗРК «Круг» и «Оса», тактические ЗРС «Тор» и «Тор-1», многоканальная ЗРС С-300В и её модернизации.

Впоследствии НИЭМИ вошёл в состав НПО «Антей», включавшего девять предприятий, а в 2002 году, после объединения концерна «Антей» с ЦКБ «Алмаз» имени академика А. А. Расплетина, был создан единый зенитно-ракетный холдинг, генеральным директором которого оставался В. П. Ефремов.

Познакомились они на одной из секций НТС ВПК, с юмором удостоверились, что они никакие не родственники: Г. А. Ефремов — вологодский, а В. П. Ефремов — тамбовский, что ранее по жизни им пересекаться не доводилось. По нескольким упомянутым в беседе деталям убедились в глубоких специальных знаниях друг друга.

В середине 1990-х, когда перед ними стояли схожие задачи — оба они пытались продать свои изделия за границу, Г. А. Ефремов не раз консультировался у В. П. Ефремова по деталям этого архисложного процесса.

При этом Валентин Павлович рассказал Герберту Александровичу трагикомичную историк), связанную с получением разрешения на продажу своих комплексов. В процессе работ стало ясно, что только личная подпись президента Б. Н. Ельцина позволит решить этот вопрос. Был найден человек, имевший выход на Ельцина, и соответствующая бумага была подписана. Но конкуренты-чиновники, через которых ранее шли продажи, не дремали и в свою очередь подписали аналогичную бумагу. Надежда умирает последней: решено было подписать третью бумагу, которая решила бы все вопросы. Вскоре был найден человек, способный выйти на президента. Им оказался губернатор области, где находился один из заводов, делавших ЗРС С-300В. Губернатору удалось встретиться с Ельциным в бане, где «под парок» он подписал столь нужную В. П. Ефремову бумагу, тут же ставшую документом, позволившим решить все вопросы.

Знал Герберт Александрович и нескольких сотрудников и учеников А. А. Расплетина, работавших с ним ещё в 108-м институте (ныне АО «ЦНИРТИ имени академика А. И. Берга»): Б. А. Бункина, В. П. Сосульникова, А. Н. Мусатова, В. М. Герасименко, А. В. Данилова, Б. А. Егорычева, Н. Г. Пономарёва, Ю. А. Спиридонова, В. П. Солдатова, Е. К. Фомичёва… Все они активно сотрудничали с НПО машиностроения по разработке комплексов средств противодействия ПРО (КСП ПРО), систем радионаведения ракет, средств космической связи.

С Виталием Максимовичем Герасименко, работавшем в Центральном научно-исследовательском радиотехническом институте, основанным с подачи А. И. Берга в 1943 году, у ОКБ-52 — ЦКБМ — НПО машиностроения сложились самые добрые отношения.

— Мы всегда признавали лидерство ЦНИРТИ и авторитет самого В. М. Герасименко в создании средств КСП ПРО, — вспоминал Г. А. Ефремов, — и никогда не имели никакого желания оттеснить радиотехников-профессионалов от созданного ими интереснейшего направления. Нам было известно, что в КБ «Южное» было создано специальное крупное отделение численностью более ста человек с целью самим вести это направление. Но, как показало время, ничего толкового и оригинального у них не получилось.

Заметим, что большинство ракетчиков встретило разработку КСП ПРО весьма скептически, но не В. Н. Челомей и не Г. А. Ефремов. С. П. Королёв называл их «ёлочными игрушками», а творцы систем ПРО и вовсе отказывались в них верить.

— В связи с работами по противоракетной системе «Таран» и по КСП ПРО вспоминаются бурные споры с разработчиками систем ПРО индивидуального наведения — А. Г. Басистовым и Г. В. Кисунько, — вспоминает Г. А. Ефремов. — Мы рассказали, что при разработке системы УР-100К В. М. Герасименко была предложена довольно простая, но эффективная система ложных целей. Эта система отвечала заданию, поставленному секцией НТС ВПК, разработанной группой военных аналитиков, проверена на испытаниях на «закрытом», невидимом для американцев, полигоне в КапЯре, показала свою эффективность. Что тут началось! И Басистов, и Кисунько дружно, громогласно и самоуверенно отвергали возможности КСП ПРО. Ну съездите сами на полигон, проверьте, все записи на спецаппаратуре в сохранности — на ваших же приборах ничего не видно.

И впоследствии, когда они уже убедились в справедливости наших слов, чувствовалось, что их коробит от необходимости работать под каким-то Челомеем, да ещё в третьем эшелоне — подбирать недобитые боевые блоки. Очень высоко они себя ценили.

В то же время с А. Г. Басистовым и Г. В. Кисунько речь шла о развёртывании системы перехвата из ста ракет. А американцы, впрочем, как и мы, в то время имели по 11 тысяч боеголовок да плюс к ним ещё ложные цели, которые очень сложно отличить от реальных. О какой же системе ПРО могла идти речь?

Запомнил Герберт Александрович и тесную работу, и даже сложившиеся приятельские отношения с бывшим сотрудником ЦНИРТИ, а позднее — директором НПО «Элае», Героем Социалистического Труда, лауреатом Сталинской и Ленинской премий, членом-корреспондентом АН СССР Геннадием Яковлевичем Гуськовым, помогавшим при разработке радиотехнического оборудования для космической системы радиолокационного дистанционного зондирования Земли «Алмаз-Т».

Несколько раз вместе с В. Н. Челомеем они ездили в Радиотехнический институт, к академику Александру Львовичу Минцу.

С ним и его институтом ОКБ-52 начинало работы над системой «Таран», и они обсуждали возможность прицеливания, да и самого существования ракеты-перехватчика в череде ядерных взрывов, обусловленных работой названной системы.

Герберту Александровичу он запомнился как спокойный, интеллигентный, даже академичный человек, очень аргументированно и остроумно, а порой необычно высказывавший и защищавший свои взгляды.

Ему запомнилось, как на совет Владимира Николаевича быть сдержаннее в своих порой резких высказываниях, Минц, усмехнувшись, ответил: «Дважды газета «Правда» в своих многомиллионных тиражах называла меня врагом народа, дважды меня потихоньку выпускали, а после этого дважды давали по ордену Ленина».

Заметим, что Герой Социалистического Труда А. Л. Минц был награждён четырьмя орденами Ленина, двумя орденами Трудового Красного Знамени, двумя — Красной Звезды. Он был дважды лауреатом Сталинской премии и лауреатом Ленинской премии. Его вклад в развитие науки и техники страны исключительно высок.

Ещё в конце 1930-х — начале 1940-х годов под его руководством была создана коротковолновая сверхмощная радиолокационная станция в Куйбышеве, которая, обслуживая Верховное главнокомандование и правительство СССР, в годы войны вещала на всю Европу.

В послевоенные годы А. Л. Минц был научным руководителем разработки систем радиоэлектроники для больших советских циклических и линейных ускорителей, в частности — синхрофазотрона на 10 ГэВ (Дубна, Московская область), протонного синхротрона на 7 ГэВ (ИТЭФ), Серпуховского протонного синхротрона У-70 на 70 ГэВ (ИФВЭ).

В 1954 году под руководством А. Л. Минца была начата разработка больших наземных радиолокационных станций для системы ПРО Москвы. В 1956 году постановлением ЦК КПСС и Совета министров СССР «О противоракетной обороне» Минц был назначен главным конструктором радиолокационной системы дальнего обнаружения. В начале 1960-х годов он совместно с ОКБ-52 принимал участие в разработке системы дальнего обнаружения и целеуказания по программе «Таран».

Позднее под его руководством был разработан четырёхгранный радиолокатор в виде усечённой пирамиды с неподвижными антенными фазированными решётками и с зоной обзора во всей верхней полусфере. Эти и другие новейшие решения были воплощены в радиолокационной системе дальнего обнаружения А-35, стоящей на вооружении с конца 1970-х годов. Были созданы и другие радиолокационные системы, в том числе явившиеся прототипами ныне действующей системы РЛС «Дон-2».

Академик А. Л. Минц создал сразу несколько научных школ в области радиостроения и ускорительной техники. Под его руководством более ста человек защитили кандидатские, около тридцати человек — докторские диссертации.

Не раз доводилось встречаться Г. А. Ефремову с дважды Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии, Государственной премии СССР и Государственной премии РФ Б. В. Бункиным, который в 1968 году сменил на посту генерального конструктора НПО «Алмаз» А. А. Расплетина, проработал в этой должности 30 лет (затем был переведён на должность научного руководителя объединения) и успешно продолжил разработку зенитноракетных комплексов. Под его руководством была расширена работа по модернизации и созданию эффективных зенитно-ракетных комплексов. В частности, под его руководством было создано несколько модификаций зенитно-ракетных комплексов ПРО и ПВО С-300, заложены основы создания комплекса С-400 (генеральный конструктор А. А. Леманский) и ряда других зенитно-ракетных комплексов.

Заметим, что Б. В. Бункин в годы наибольшего сближения СССР и США несколько раз предлагал «друзьям-соперникам» сравнить возможности комплекса С-300 и американского комплекса «Пэтриот» даже на условиях американцев, но и представители Пентагона, и разработчики комплекса от предложения предусмотрительно отказались.

Впервые Г. А. Ефремов встретился с Б. В. Бункиным при подготовке первой поездки М. С. Горбачёва в Париж на встречу с Ф. Миттераном, где Горбачёв поразил партнёров новыми взглядами на устройство мира. В подготовке встречи участвовали секретарь ЦК КПСС О. Д. Бакланов, посол СССР во Франции Я. П. Рябов, Г. А. Ефремов, Б. В. Бункин, Ю. Н. Коптев, А. И. Киселёв, Г. П. Свищёв…

Интересные соображения о визите Горбачёва в Париж содержатся в предисловии к книге М. Н. Полторанина «Власть в тротиловом эквиваленте»:

«5–6 октября 1985 г. М. С. Горбачёв совершил свой первый заграничный вояж в качестве генсека и посетил Париж. Почему именно Париж, а не Варшаву, не Берлин и не Прагу, Париж, а не Бонн, не Лондон и не Токио? Вопрос, который ещё ждёт ответа».

С чем же прибыл в столицу Франции новый советский генсек? Оказывается, с планами реформирования своей страны.

«После первой встречи и продолжительной беседы один на один с Горбачёвым в Елисейском дворце в октябре 1985 года, — пишет бывший пресс-секретарь генсека А. С. Грачёв, — президент Франции Франсуа Миттеран сказал своим ближайшим советникам: «У этого человека захватывающие планы, но отдаёт ли он себе отчёт в тех непредсказуемых последствиях, которые может вызвать попытка их осуществления?»

На Миттерана, — пишет далее А. С. Грачев, — явно произвела впечатление решимость нового лидера подвергнуть критическому пересмотру все основные механизмы советской системы. Главное, чем он поразил и «воспламенил» социалиста Миттерана, пожалуй, ещё больше, чем суперконсервативную Тэтчер, был развёрнутый план внутреннего раскрепощения советского общества.

Выслушав эти откровения, Ф. Миттеран заявил: «Если вам удастся осуществить то, что вы задумали, это будет иметь всемирные последствия».

Получается, что «концепция перестройки», известная только очень узкому круг лиц, близких к новому генсеку, утаённая от руководящих органов партии, до сих пор скрываемая от нас, готовилась для рассмотрения за пределами страны» [54].

Вернувшись из подготовительной поездки во Францию, О. Д. Бакланов доложил, что научно-техническое сотрудничество с Францией находится на довольно низком уровне, а в области оборонной промышленности, можно сказать, отсутствует вовсе. В советской оборонке была спешно создана и летом 1985 года направлена во Францию команда для налаживания связей.

— Помнится, мы всячески предлагали французам сотрудничество. В частности, с Жан Мари Лутоном, впоследствии генеральным директором Европейского космического агентства, мы составили наполовину рукописный меморандум (машинки с русским шрифтом найти не удалось), где французы брали на себя обязательства найти и подготовить оборудование, чтобы поставить его на наш «Алмаз-Т», готовившийся к запуску. Но обязательства так и остались только обязательствами, — вспоминал Г. А. Ефремов.

Трижды вместе с Владимиром Николаевичем Челомеем Герберт Александрович ездил на Ордынку, в Министерство среднего машиностроения СССР, к известному министру Ефиму Павловичу Славскому. Славский относился к Челомею покровительственно и даже по-товарищески.

Ефим Павлович с большим интересом и теплотой относился к разработчикам средств доставки — С. П. Королёву и В. Н. Челомею, поскольку чётко понимал, что именно от них зависит и неотвратимость возмездия, и возможности ядерного сдерживания.

«Первый раз они к нему ездили, когда разрабатывалась головка к баллистической ракете УР-200, с целью уточнить вес и габариты ядерного заряда заданной ракетчикам мощности. Ядерщики-исполнители, а связь с ними была, не брали на себя ответственность по этому вопросу, а возможно, и не владели ей в полной мере и кивали на своего министра.

Второй раз они ездили с вопросами по массе боевого оснащения противоракет системы «Таран», которые предполагалось вооружить мощными, по пять мегатонн, боеголовками.

Третий раз довелось побывать в кабинете Е. П. Славского, превращённого ныне в музей, когда вели работы по первым «соткам», — вновь с тем же вопросом — по весу и габаритам ядерной боевой части, заданной нам мощности.

Славский, несмотря на максимальную засекреченность возглавляемого им учреждения, запомнился своей открытостью, где-то даже панибратским отношением, обилием «неформальной лексики». Владимир Николаевич Челомей ёжился при общении с ним, но улыбался».

Надо заметить, что Владимир Николаевич никогда, даже в минуты гнева, не прибегал к этой самой «неформальной лексике». Герберт Александрович вспоминает, что, если ему кто-то сильно досаждал, вызывал раздражение, Владимир Николаевич, выйдя из себя, мог сказать: «Идите к Михаилу Ильичу (М. И. Лифшицу, заместителю главного конструктора), скажите, чтобы он вас облаял».

На все заданные ему вопросы Е. П. Славский давал абсолютно чёткие, точные ответы, иногда подчеркивая: «Мои специалисты это гарантируют». Было очевидно, что у него прекрасная память, казалось, он с привлечением цифр мог ответить на любой вопрос, касавшийся ядерных зарядов.

Дав на непростые вопросы чёткие исчерпывающие ответы, он налил Челомею и Ефремову по 30 граммов спирта, извинительно кивнув куда-то в сторону: «Работа…».

Герберт Александрович запомнил, что Славский производил впечатление старшего товарища, даже учителя, хорошо знавшего те вопросы, в которые не было посвящено абсолютное большинство людей, а общаться с ним было легко и приятно.

Сам Славский в ЦКБМ — НПО машиностроения не был, но бывали, как считалось, «приглядывавшие за ракетчиками» его люди, специалисты по ядерным зарядам, — Л. Ф. Клопов, С. П. Столяров.

Как сотрудник, имевший в НПО машиностроения свой кабинет, бывал там и главный конструктор ядерных зарядов, с 1967 года замминистра среднего машиностроения по ядерно-оружейному комплексу, Герой Социалистического Труда лауреат двух Сталинских и Ленинской премий, доктор технических наук А. Д. Захаренков. Именно в работах под его руководством удалось существенно минимизировать, а соответственно, и облегчить ядерные заряды, которые устанавливались на различные ракеты, разработанные в НПО машиностроения.

«Когда 8 декабря 1984 года в министерство пришло известие о скоропостижной кончине В. Н. Челомея, Ефим Павлович (Славский. — Авт.) позвонил мне по «кремлёвке» и попросил срочно зайти к нему, — вспоминал доктор технических наук, лауреат Ленинской и Государственной премий, в то время — начальник испытательного отделения, а с 1965 года главный конструктор ВНИИТФ в Снежинске, генерал-майор авиации Л. Ф. Клопов. — Он поручил мне поехать на квартиру покойного академика к его жене и передать от имени Славского глубокое соболезнование, а также поручил мне, А. Д. Захаренкову и С. П. Столярову присутствовать на похоронах.

Я с работником ГУ нашего министерства (Министерство среднего машиностроения. — Н. Б.) В. С. Тихоновым посетил квартиру покойного и передал жене соболезнование от Ефима Павловича, и мне никогда не забыть её трогательные ответные слова благодарности в адрес нашего министра» [99].