Герберт Ефремов. Исполненный долг

ДЕТСТВО

Вологодская земля, одна из наименее густонаселённых российских губерний, дала миру многих выдающихся людей. Среди них такие известные в стране люди, как авиаконструктор С. В. Ильюшин — трижды Герой Социалистического Труда, семь раз удостоенный Сталинской, а также Ленинской и Государственной премий СССР (абсолютный рекорд по числу государственных премий); один из творцов Великой Победы, Маршал Советского Союза, дважды Герой Советского Союза И. С. Конев, а также целый сонм великих русских поэтов и писателей: К. Н. Батюшков, В. И. Белов, В. А. Гиляровский, Н. А. Клюев, И. В. Северянин, А. Я. Яшин, Н. М. Рубцов, В. Ф. Тендряков, О. А. Фокина; великий русский художник В. В. Верещагин, многие известные учёные, конструкторы, инженеры, музыканты, режиссёры, актёры, государственные деятели, герои войны и труда…

Территории Новгородской и Вологодской губерний всегда соседствовали, меняя лишь протяжённость и траекторию границы, а также состав земель, входящих в пограничную зону.

Именно здесь, тогда Белозёрском районе Ленинградской области (с 1937 года — Вологодской области), в деревне Малое Заречье, где волею судеб оказались его родители, 15 марта 1933 года родился Герберт Ефремов.

Маму Герберта Александровича звали Анна Михайловна. Родом она была из деревни Рагозино Белозерского уезда Новгородской губернии (к этой губернии Белозерский уезд относился до 1918 года). На всю жизнь он запомнил и свою бабушку по матери — Екатерину Васильевну, жившую в том же Белозерском уезде. В начале 1950-х годов Екатерина Васильевна приехала к ним в Калининград, где помогала вести хозяйство и ухаживать за детьми. Дедом был Михаил Яковлевич Касаткин. Своих дедов, так же как и бабушку по отцу, Герберт Александрович никогда не видел. Мама была единственным ребёнком у бабушки.

Отец, Александр Алексеевич Ефремов, родился 30 июня 1913 года по старому стилю, он был родом из деревни Глушково Белозерского уезда Новгородской губернии, происходил из бедной крестьянской семьи. Крещён был в Благовещенской Карголомской церкви. Родителями отца — дедом и бабушкой Герберта Александровича — были Алексей Иванович и Анна Иларьевна Ефремовы.

Казалось бы, для человека, родившегося за четыре года до революционных событий, участие в их последовательности, памятных обострениях и развязках было маловероятным. Но судьба распорядилась так, что Александру Алексеевичу выпало находиться на переднем рубеже одного из самых напряжённых противостояний в истории России — классовой борьбы в деревне в конце 20-х — начале 30-х годов XX века.

Мама рассказывала Герберту, как, держа его на руках, она сидела за простенком рубленого деревенского дома, а по стенам дома глухо щёлкали пули.

У Александра Алексеевича, отца Герберта, были две сестры — Галина и Анна. Обе они получили педагогическое образование и учительствовали: Галина в Вологодской губернии, Анна — в Стрельне. Посёлок Стрельна в дореволюционные годы был известен своей принадлежностью императорской семье, знаменитым Орловским парком, Константиновским дворцом и Путевым дворцом Петра I, к возведению которых приложили руку выдающиеся зодчие Б. Растрелли и А. Воронихин. В Стрельну, к своей в те годы одинокой тётке, Герберт не раз приезжал во время своих студенческих каникул.

Отец, начинавший свой трудовой путь с крестьянствования и работы в сельском комитете бедноты, вскоре окончил местное училище связи, а затем поступил в Тамбовское кавалерийское училище имени Первой конной армии, сформированное по ходатайству С. М. Будённого в 1918 году.

В 1938 году Александр Алексеевич Ефремов окончил Тамбовское кавалерийское училище по первому разряду и, получив звание лейтенанта, прибыл для прохождения службы в Приморье, на Дальний Восток, в 49-й кавалерийский Новозаволжский красно-гусарский полк, в село Камень-Рыболов.

К тому времени в его семье было уже двое детей: в 1934 году родилась сестра Герберта Эльвина. В именах, данных первым двум детям, прозвучало желание матери уйти от обыденного, повседневного. Отсюда и имя Герберт, которое было дано сыну в честь популярного в СССР английского писателя-фантаста Герберта Уэллса, и женское имя, пришедшее из мусульманского, английского или даже испанского мира — Эльвина.

Село Камень-Рыболов расположено на берегу озера Ханка, самого большого пограничного пресного и весьма мелкого (средняя глубина 4,5 метра) водоёма на Дальнем Востоке России (на границе с Китаем). По легенде, когда-то здесь находилась необычная по форме скала — камень с уступами, на который волны Ханки выбрасывали рыбу, так и возникло название посёлка. В самом посёлке находится уютный песчаный пляж с прокатом лодок и катамаранов. В озере встречаются разнообразные виды рыб и водных беспозвоночных, среди которых много редких и эндемичных.

Население Камень-Рыболова никогда не превышало 12 тысяч человек, а в 1938 году, когда сюда приехали Ефремовы, здесь жило немногим более трёх тысяч человек.

Именно в Камень-Рыболове наш герой провёл раннее детство — с 1938 по 1943 год. Именно здесь пошёл он в первый класс школы, располагавшейся в деревянном одноэтажном барачного типа, но добротном здании.

Навсегда он запомнил и кавалерийский полигон, оборудованный на краю села, с увязанной в пучки лозой, и умных лошадей, самостоятельно берущих сложные препятствия, и купание в тёплой мелководной Ханке с несколькими длинными, уходившими от берега мостками.

Запомнилось ему, как однажды, когда он, держась одной рукой за поручень мостка, любовался мутными волнами Ханки, кто-то из пацанов, подтолкнув в спину, свалил его в воду и он начал тонуть. К счастью, Герберт достаточно быстро пришёл в себя и, нащупав ногой дно, оттолкнулся от него и сумел всплыть. Таким образом, погружаясь и отталкиваясь от дна, он добрался до берега.

В Камень-Рыболове в семье А. А. Ефремова произошло пополнение: в 1939 году родился второй сын, Валентин, а 5 сентября 1941 года — вторая дочь, Галина.

Эльвина Александровна окончила механический факультет Ленинградского текстильного института. Получила распределение в Свердловск, где работала конструктором. Вышла замуж, вырастила двоих детей — дочь Ольгу и сына Алексея. Последние годы жизни она тяжело болела и умерла, не дожив до 45 лет, в 1979 году.

Впоследствии Валентин Александрович по примеру старшего брата окончил Ленинградский военно-механический институт, получил направление на работу в город Зеленодольск (ныне республика Татарстан). В 1968 году Валентин Ефремов женился. Вскоре в семье родилась дочь Лена. В юности Валентин был спортивным парнем: хорошо играл в футбол, волейбол, баскетбол, увлекался шахматами — посещал шахматный клуб. Сестре Галине запомнилось, что в сеансе одновременной игры с известным советским и эстонским гроссмейстером Паулем Кересом ему удалось добиться ничьей. В 1970 году он уехал из Зеленодольска к отцу в Таллинн, где работал в НИИ азота, а затем на производстве в КБ.

Галина Александровна, с золотой медалью окончив школу, поступила на математико-механический факультет Ленинградского университета. Затем работала в расчётных отделах, когда ЭВМ ещё не были обыденным явлением, и сложные, а порой и громоздкие расчёты приходилось выполнять математикам.

В конце 1940 —начале 1941 года старшего лейтенанта А. А. Ефремова из кавалерии перевели в войсковую разведку и направили к недалёкой границе с Маньчжоу-го — дальневосточного государства, с помощью Японии образованного на северо-востоке Китая, следовавшего в русле официальной политики Японии и имевшего очевидную антисоветскую направленность. Манчжурия представляла собой плацдарм Японии для нападения на Советский Союз, и если бы не победоносно проведённые Красной армией операции под Хасаном, в Китае и на Халхин-Голе, японцы могли бы нанести удар в самое сложное для страны время — в 1941 или 1942 году.

В 1943 году, когда хребет немецко-фашистских войск, напавших на Советскую Россию, был уже сломлен и опасность вступления в войну против СССР Японии существенно уменьшилась, капитан А. А. Ефремов был переведён из Камень-Рыболова почти на сто километров южнее, в Манзовку — населённый пункт, известный любому дальневосточнику (ныне посёлок Сибирцево). В Манзовке Ефремовы прожили более двух лет — с июля 1943 по ноябрь 1945 года.

Конечно, запомнился Герберту и двухэтажный щитовой дом с уютной печкой и завалинками, засыпанными шлаком. Здесь уже появились товарищи — мальчишки, с которыми в свободное время шли яростные игры-соревнования: в «чижа», в лапту, в ножички, в «расшиши», в «чугунные жопки», в забытые ныне зоски, когда надо было начеканить максимальное количество раз пришитую к куску шерсти монету или биту. Были, конечно, и игры в мяч, чаще представлявший собой круглый мешочек, набитый сеном.

В Манзовке жили на окраине посёлка, что, как всегда, имело и положительные, и отрицательные стороны. С одной стороны, дальше было идти до школы, магазина или почты, с другой — совсем рядом под неусыпным контролем десятилетнего Герберта и его матери оказались огородные посадки семьи: картошка, тыква, табак (не махорка) — на продажу. Наличие земли, достаточно плодородной, решало только половину дела. Мы здесь даже не говорим о крестьянском труде по посадке, прополке и уборке урожая. Важнейшим вопросом, который надо было решать ежедневно, была поливка огорода. На всю жизнь Герберт Александрович запомнил долгие изматывающие для худенького мальчишки походы по воду…

Держали в семье и поросёнка, а его, естественно, надо было кормить, и многие заботы и по кормлению, и по заготовке кормов опять-таки ложились на слабые мальчишечьи плечи.

Памятным для него остался и нарядный ухоженный дубовый парк в Манзовке, и библиотека при парке.

Конечно, отец всю свою зарплату и пайки отправлял матери, и семья не голодала. Но достаток в те грозные и суровые годы определялся не только наличием денег, но и умением достать продукты и необходимые вещи.

Настоящим праздником были дни, когда домой на день-два с границы приезжал отец. Приезжал он обычно с ухватистым ловким ординарцем, который сразу решал все проблемы с поливом огорода, а по части баек не уступал самому капитану Врунгелю.

Запомнился Герберту и старый солдат-сапожник, работавший в Манзовке и шивший сапоги — как полотняные, так и хромовые. Как это часто бывает, мастер был душевно расположен к интересующемуся его ремеслом, а порой и в чём-то помогавшему мальчишке. От него Герберт узнал смысл таких, не каждому известных, понятий, как дратва, шпильки, супинатор, шило. Овладел он и некоторыми сапожными навыками, не раз пригодившимися в дальнейшей жизни.

В 1945 году, вскоре после окончания Советско-японской войны, отца перевели на Сахалин. Во Владивостоке, после долгого ожидания на пристани, они поднялись на борт сухогруза «Урал» и 4 ноября, вдоволь вкусив прелестей суточного плавания по штормящему Японскому морю, сошли на берег в Корсакове — портовом городе в двух десятках километров от Южно-Сахалинска, ещё даже не получившего это своё название, где им теперь предстояло жить.

Южно-Сахалинск (под наименованием «селение Владимировка») был основан губернатором Приморской области в 1882 году. К началу XX века Владимировка представляла собой типичное русское селение с единоличными, преимущественно средними и мелкими, хозяйствами. Здесь имелись почта, школа, часовня, торговые лавки, пара трактиров, склады оружия, леса, пушнины и провианта. Центральная часть посёлка располагалась к северу от нынешнего комбината кожаной и резиновой обуви, а окраина была на месте нынешнего главпочтамта. На речке Рогатке стояла мельница. В западном конце нынешней улицы Сахалинской находилась сельскохозяйственная ферма.

После захвата Южного Сахалина японцами в 1905 году в административном отношении он стал представлять собой губернаторство Карафуто — так именовали остров Сахалин японцы. К 1908 году официальное управление им было перемещено из Корсакова вглубь острова, в селение Владимировку, которое было переименовано вначале в посёлок, а в августе 1915 года — в город Тоёхару.

Большой советский писатель В. С. Пикуль в своём романе «Каторга» так пишет о Владимировке, в 1946 году ставшей Южно-Сахалинском:

«Владимировка была сплошь заселена добровольными выходцами из Владимирской губернии, которые жили зажиточно, назло всем доказывая, что земля Сахалина способна хорошо прокормить человека, только не ленись, а работай… Здесь, казалось, был совсем иной мир, далёкий от каторги, а пение петухов на рассветах и мурлыканье кошек, поспешающих к доению коров в ожидании парного молочка, — всё это напоминало жизнь в русской деревне. Но море лежало рядом, за лесом, и шум его гармонично вплетался в шумы деревьев, овеянных свежими бризами.

Когда японцы пришли, у нас тут двести дворов уже было. Школа своя была, церковь, мельница, даже молочная ферма. Самураи всё разорили, всё разграбили, подмели дочиста… Чтобы устрашить нас и заставить русских уйти с Сахалина, враги весь урожай на корню сожгли, леса вокруг повалили. А двести наших владимирских мужиков да баб увели в падь за озером. Когда отыскали их, у всех голов не было…»

Заметим, что население Японии распределено по территории страны очень неравномерно: от пятисот до нескольких тысяч человек на один квадратный километр в Центральной и Южной Японии, до менее ста человек на квадратный километр на втором по величине северном острове Японского архипелага Хоккайдо. Остров Хоккайдо отделён от острова Хонсю узким Сонгарским проливом шириной всего лишь 17 километров. По дну пролива проложен железнодорожный туннель Сэйкан, обеспечивающий бесперебойное сообщение между островами.

После присоединения Южного Сахалина к Японии японское правительство предприняло ряд прежде всего финансовых шагов для интенсификации заселения остова Сахалин. В результате к концу 1930-х годов Южно-Сахалинск стал достаточно большим (по дальневосточным меркам) городом с населением свыше 30 тысяч человек. Здесь даже было образовано отделение одного из японских университетов.

В 1945 году возвращённые СССР территории (Южный Сахалин, острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и группа островов Хабомаи) начали интенсивно заселяться уже советскими людьми.

Когда Ефремовы прибыли в Южно-Сахалинск, ещё остававшийся японской Тоёхарой (переименован город был 4 июня 1946 года), весь город был деревянным, выстроенным в прагматичном японском духе. Всякое напоминание о присутствии здесь русских за сорок лет было искоренено.

«Мы ничего не знали и о Владимировке, — вспоминает Герберт Александрович, — у нас были совершенно другие заботы».

Учёбу в школе вновь прибывшие старшие Ефремовы, Герберт и Эльвина, продолжили в конце осени 1945 года, когда температура уже упала намного ниже нуля. Школа находилась в противоположном конце города, и ребятишек, к их вящему веселью, возили туда на санях. Первоначально в школе был только один учитель — майор, который уверенно вёл все предметы — от математики до русского языка и географии. В классе вновь удивили маленькие столики и стульчики, оставшиеся от японцев. Класс по своему составу был очень пёстрый: были в нём и переростки, и даже несколько вернувшихся из колонии юношей.

По субботам часто собирались в клубе воинской части, где смотрели появлявшиеся новые и пересматривали старые фильмы: «Весёлые ребята», «Волга-Волга», «Свадьба», «Парень из нашего города», «В шесть часов вечера после войны», «Жди меня», «Беспокойное хозяйство», «Небесный тихоход», «Александр Невский», «Большая жизнь», «Радуга», «Подкидыш»… Смотреть фильмы приходилось из оркестровой ямы перед сценой, высоко задирая вверх головы.

Запомнилось, что в 1946 году кто-то где-то нашёл ящик с японскими сигнальными ракетами вроде бы трёх цветов — белыми, красными и зелёными. Для большинства мальчишек, конечно, это было целое приключение.

Тогда-то и состоялось первое знакомство Герберта Александровича с ракетной техникой: он внимательно изучил и картонные патроны диаметром 20 и длиной 150 миллиметров, и капсюли, и вышибной заряд, и пыжи, и «звёздки»… Помнил он, как готовили эксперименты с патроном и самой ракетой. Потом пошли куда-то за насыпь, посмотрели, чтобы рядом не было маленьких ребятишек — мелкоты, и приступили к пускам.

Можно представить себе удивление военных, когда они увидели в небе японские сигнальные ракеты. Конный военный патруль накрыл «сигнальщиков» достаточно скоро. Расспросили, где нашли, предупредили об опасности при неумелом обращении с ракетой, но никаких оргвыводов, к счастью, не последовало.

Из ровесников по Южно-Сахалинску Герберт запомнил нескольких мальчишек, среди них Юру Федотова, серьёзно увлекавшегося шахматами, разбиравшего партии известных шахматистов Алёхина, Эйве, Ботвинника, с удовольствием и азартом решавшего входившие в моду шахматные задачи и этюды. Ему удалось заинтересовать древней игрой и юного Герберта, но фанатизма и последовательного устойчивого интереса к шахматам, необходимых для достижения высокого результата в любом виде спорта, он не испытывал.

В сентябре 1949 года отца перевели с крайнего востока страны на крайний запад — в Кёнигсберг, ставший в 1946 году Калининградом. Заметим, что с 1938 года, когда Александр Алексеевич получил назначение на Дальний Восток, он ни разу не выезжал в отпуск на запад. Столь напряжённо и даже сурово было то время.

В Калининграде все казалось другим. К тому времени самые тяжёлые раны войны уже удалось залечить — прошло более четырёх лет со дня её окончания. Большинство улиц (но не все) через несколько лет мирной жизни уже приобрели респектабельный вид.

Квартиру отец, ставший к тому времени начальником войсковой разведки корпуса, получил на первом этаже изысканного двухэтажного здания, ранее принадлежавшего местному фабриканту. Дом поделили на четыре семьи. Конечно, это было прекрасное европейское жильё — просторные лестницы, высокие потолки, большие окна. В значительной степени дому повезло, в напряжённых боях за Кёнигсберг в него не попала ни одна бомба, ни один снаряд.

И Герберту Александровичу, и его сёстрам запомнилось, как до слёз расчувствовались пожилой немец и его семья, жившие неподалёку, когда они поделились с ними буханкой хлеба…

В Калининграде Герберт Ефремов учился в старших — 9-м и 10-м классах.

Здешняя школа, бывшая немецкая, сильно отличалась от небогатой южносахалинской и педагогическим составом, и оснащением классов: в кабинете химии — специальная стеклянная посуда, в физическом — магниты и электрофоры, весы с самыми разными гирьками, в географическом — собрание больших физических карт всего мира, в биологическом — скелеты и анатомические модели…

Здесь большинство учеников увидели абсолютно новые для них, никогда ранее не виданные, необыкновенно интересные, даже поразительные вещи.

…Если из своего южно-сахалинского окружения Герберт Александрович запомнил лишь нескольких человек, то калининградских одноклассников помнит практически всех. Помнит, что несколько ребят по окончании школы пошли в авиацию, в летчики, человека два-три — в моряки, четыре-пять человек поступили в местный педагогический вуз. Учился Герберт отлично и уже в начале 10-го класса стал задумываться, в какой институт поступать.

Здесь он познакомился с будущим историком и писателем В. Н. Балязиным, автором десятков художественных, краеведческих, биографических и научных книг, посвящённых истории России, её отношениям с Тевтонским орденом. Он был одним из основоположников изучения истории Калининградского края.

Относительно места учёбы у Герберта сомнений не было: только в прекрасный город — колыбель революции Ленинград, о котором он был так наслышан. Никакого давления, никаких пожеланий со стороны родителей не было. Они знали только, что он учится хорошо, но даже дневник его не проверяли. В последний год учёбы он послал запросы в десяток различных вузов. Почему-то ему хотелось поступить именно в ленинградский институт, в горный или геологоразведочный, но там были жёсткие требования по состоянию здоровья. Рассматривал он и Ленинградский университет, и политех… Но сердце мальчишки покорил Ленинградский ордена Красного Знамени военно-механический институт, рассказ о котором был и на последней, абитуриентской странице «Комсомольской правды», и среди толстой пачки бумаг, присланной с конструкторского факультета Военмеха в ответ на его запрос.

Школу он оканчивал с серебряной медалью, поэтому для поступления на конструкторский факультет института ему требовалось только предоставить нужные документы, пройти медкомиссию и собеседование. Экзаменов отличникам сдавать не требовалось. Герберт приехал в Ленинград — на Обводный канал, оттуда пешком прошёл на 1-ю Красноармейскую улицу, где находился Военмех.

Сдавая документы, он коротко, без напряжения, в течение 10 минут побеседовал с человеком, который его принимал, и в тот же день неожиданно для себя узнал, что принят в избранный институт. Начались студенческие годы.